на главную
содержание
  
предисловие
   
часть 1  -  глава 1
   
часть 1  -  глава 2
 
часть 1  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 1
 
часть 2  -  глава 2
 
часть 2  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 4
 
часть 3  -  глава 1
 
часть 3  -  глава 2
 
часть 3  -  глава 3
  
часть 3  -  глава 4
  
часть 3  -  глава 5

часть 4  -  глава 1
 
часть 4  -  глава 2
 
часть 4  -  глава 3
 
часть 4  -  глава 4
 
часть 5  -  глава 1
 

   
омар хайям лучшее:
 
хайям омар о жизни

хайям омар о любви

хайям омар  о вине

хайям омар счастье

хайям омар  о мире

хайям омар о людях

хайям омар  о боге

хайям  смысл жизни
 
хайям мудрости жизни
 
омар хайям и любовь
омар хайям и власть
омар хайям и дураки
  
рубаи   100
рубаи   200
рубаи   300
рубаи   400
рубаи   500
  
рубаи   600
рубаи   700
рубаи   800
рубаи   900
рубаи  1000
   

Гарольд Лэмб: Омар Хайям: часть 3 - Место для омовения у здания мечети Джами в Алеппо

 
Часть третья
Глава 3
Место для омовения у здания мечети Джами в Алеппо, где собирались дервиши. Перед началом вечерней молитвы

Завернувшись в шерстяные одежды, они сидели у самой воды, шесть дервишей и один горбун в лохмотьях. Опершись на посох, горбун протягивал скрюченные руки к прохожим, проходившим мимо под шелест своих одежд с полными седельными сумками или коробками. Закутанные в паранджу женщины разговаривали, на ходу обсуждая покупки. Девочки, спотыкаясь, тащили младших братьев на своих худеньких спинах. Богатый араб, взгромоздившись верхом на мула с колокольчиком, пересчитывал монеты, перекладывая их из одной руки в другую.

– Несчастный, – завопил горбун, – несчастный взывает к милосердию! Подайте… подайте именем Всевышнего.

– Пошел вон, завывала! – пробурчал араб, пряча монеты в толстый кошелек и убирая его в пояс.

– О, будьте милосердны! Подайте, именем Аллаха, больному.

– Тогда иди к мечети, – пробормотал мулла, подол одежды которого впитал грязь.

– Я не себе, другому, он голоден.

Мулла ушел, но рядом остановилась женщина, роясь в сумке, которую несла.

– Вот, – прошептала она, вытаскивая ковригу хлеба, – ведь это для святого дервиша, который страдает за нас так сильно? – Женщина была уверена, что все дервиши оплакивают грехи человеческие.

– Это – для того, – согласился калека, принимая хлеб, – кто плачет кровавыми слезами.

Верхом на чистокровном скакуне, в облачении дворцовой одежды, дорогой и тяжелой благодаря серебряной нити, пропущенной по всей ткани, Омар Палаточник проезжал мимо, возвращаясь со своей встречи с султаном.

– О господин! – закричал горбун, рванувшись вперед. Его пальцы дрожали, когда он ухватился за стремя. – Стойте. Вот уже два года и десять лун, как я ищу вашу милость.

Вглядевшись в беспокойное лицо, Омар вспомнил шута прежнего султана, который плакал над отражением луны, утонувшим в водоеме.

– Джафарак! – воскликнул он, озадаченный нарядом горбуна и отсутствием белого осла. – Привет тебе, Джафарак, вижу, ты теперь водишь компанию с нищими и дервишами? Почему ты не послал мне весточку?

– Не послал? И это говоришь мне ты, после того как я принес серебряный браслет тебе домой, а потом, возвратившись в Алеппо, ждал, между тем как луна сменяла луну. Сначала она была более сильной и порой даже смеялась. Я отвел бы ее к тебе домой, но разве шут может путешествовать с красивой девушкой по нашим дорогам? У нас совсем не было денег, но она с надеждой повторяла мне, что вы непременно приедете. Неужели ты забыл Ясми?

Омар схватил его за исхудавшую руку:

– Она здесь, сейчас?

Джафарак показал ковригу хлеба:

– Я прошу милостыню ради нее. Каждый вечер она спрашивает, не было ли какой весточки о прибытии вашей милости.

– Веди меня к ней.

Взяв поводья, Джафарак повел лошадь с людного места в переулок. Он шел, прихрамывая и все еще сжимая хлеб.

– Ай, демон болезни изгрыз ее, – промолвил он через плечо. – Вашей милости придется немного подождать, пока я сообщу ей, кого прислал нам Аллах.

Когда Джафарак исчез в дверном проеме около кузницы медных дел мастера, Омар слез с лошади и стоял, прижавшись головой к ее шее, убеждая себя, что Ясми была рядом, в комнате на втором этаже. Когда Джафарак наконец спустился, шут провел рукой по глазам, улыбаясь и гримасничая:

– Эх, эх, какой там переполох. Все это время она напоминала тихую голубку, а теперь она трепещет крылышками и просила принести ей фимиам, и хну, и сурьму, подсурьмить глаза, и еще заклинала меня предупредить вашу милость, что у нее нет шелковых нарядов.

– Она готова видеть меня? Я могу подниматься?

Двигаясь по темной каменной лестнице, он перешагивал через места, где расположились темные фигуры людей, вглядывавшихся в него, и достиг крыши, где были сложены апельсины и влажная одежда. Под навесом в одном из углов лежала на грязной стеганой подстилке Ясми. Он увидел только ее глаза.

– О сердце моего сердца, – прошептал он, опускаясь на колени подле нее.

– Как великолепен мой господин – ай, а у меня нет даже коврика, чтобы предложить ему… – У девушки перехватило дыхание, и она обняла его за шею. Он почувствовал слезы на ее горячих щеках.

Когда она затихла, прижавшись к нему, он заметил, как побледнело и осунулось ее лицо. Только запах ее волос и омут ее темных глаз, полных любви, остались прежними.

– Я смотрела на звезды, когда я болела. Как они поднимаются и падают, – шептала она, – ведь они были совсем такими же, как и в «Обители звезд»… Наш дракон все еще на месте? Нет, жизнь моей жизни, неужели я смогу увидеть все это в нашей комнате… Ты ничего не менял там?

– Да, все там на своих местах. Все ждет тебя.

Ясми пошевелилась и вздохнула удовлетворенно:

– Я так и думала. Но я не могла вспомнить названия звезд, только помнила Орион и Альдебаран. Джафарак поведал мне еще несколько новостей; он сказал, ты стал большим человеком в совете нашего султана… Как красиво украшены серебром твои рукава.

– Я наряжу тебя в одежды из китайского шелка и подарю расшитые шлепанцы.

– И обсахаренный имбирь. – Она рассмеялась. – Нет, мы должны устроить пир, мы будем пить шербет[22].

– И вино твоих губ!

Она застенчиво прильнула к его щеке и, опустив глаза вниз, внимательно разглядывала его великолепной работы шагреневые сапоги для верховой езды.

– Если бы у меня были силы. У меня болит сердце, когда оно так сильно бьется. Ай-уо-алла, твоя рабыня утратила свою красоту!

– Ты стала только прекраснее, любимая.

Она порывисто прижала пальцы к его губам и не отдернула, когда он стал их целовать.

– Скажи мне… нет, посмотри на меня, не говоря ни слова, у тебя – другая жена, которая спит в моей комнате в «Обители звезд»?

Омар отрицательно покачал головой, и она успокоилась.

– Я задавала себе этот вопрос много раз. Когда меня выдали замуж, огонь спалил мой мозг, и я попыталась убежать. Когда… когда Абу'л Заид овладел мною, я заболела. Затем лихорадка привязалась ко мне… Они перевозили меня в закрытых корзинах на верблюде, и иногда я не знала, куда я еду. Там в караван-сарае в горах я встретила калеку Джафарака, который один пожалел меня. Тогда-то я ухитрилась передать ему серебряный браслет с бирюзовыми камнями и попросила его рассказать тебе обо мне в Нишапуре, куда он как раз и шел. Но здесь, в Алеппо, мой муж рассердился, утверждая, будто я притворщица и выставляю его на посмешище. Он вышел на улицу и крикнул перед свидетелями, что он разводится со мной, поскольку я больная и дурная женщина. Затем он ушел.

– Я ничего не знал о тебе и не получал от тебя браслета, – прошептал Омар.

– Но теперь я – брошенная жена.

– Нет, – Омар засмеялся, – ты будущая жена. Следует ли мне еще ждать другого часа, чтобы ты стала моей, о райская дева, гурия моя?

– У этой райской девы нет ни красоты, ни приданого.

Однако теплая кровь заливала ее щеки, и глаза ее светились. Только когда Омар ушел, она откинулась на стеганое одеяло и скорчилась, чтобы ослабить боль, которая грызла ее.

Спустившись на улицу, Омар взял повод из рук Джафарака.

– Я еду за кади и свидетелями, – сказал он, – ибо я беру Ясми в жены прямо сейчас, сегодня же вечером. Иди к кондитерам – вот тебе кошелек, и неси сюда полные подносы аппетитных пирогов и рис, неси обсыпанное сахаром желе, шербет и красное вино. Пригласи людей с этой улицы разделить нашу радость. Найди музыканта с лютней… и свечи. Освети крышу и, во имя Аллаха, не скупись!

Он вскочил в седло и поскакал прочь, едва замечая любопытные взгляды и протянутые руки нищих.

– О правоверные! – закричал Джафарак, поднимая высоко кошелек. – О правоверные, двери празднества открыты. Приходите!

Думая только о Ясми, закутанной в покрывало, Омар слушал сухой голос поверенного в делах судьи, который сидел рядом с ним на ковре.

– …Дочь продавца книг. А что согласовано относительно ее приданого? Я имею в виду, какую собственность она передает в ваши руки?

Писец, сидящий за спиной судьи, записывал условия брака.

– Собственность? – Омар улыбнулся. – Волосы, темные как штормовой ветер, фигурка, стройная как молодой кипарис, и сердце, не ведающее ничего, кроме любви. Ей больше ничего не надо. Поторопитесь!

– Пиши: ничего из движимого имущества. – Кади проинструктировал писца.

– А теперь какую собственность ваша милость отдает ей?

– Все – все, что я имею.

Кади упрямо скрестил руки:

– Не будет ли его милость, достопочтенный господин, так любезен подумать, ибо мы должны поместить разумные условия в записи акта гражданского состояния? «Все» – не совсем точное определение по закону. Мы должны четко разграничить: сколько земли и где она расположена, какие постройки на той земле и водные права, права рыболовства и их оценочная стоимость. Затем, дополнительно, должны мы поместить сюда некоторый перечень товаров, будь то рулоны ткани, кантары[23] мускуса, белые соколы, каракуль, акульи зубы, пригодные для резьбы по слоновой кости, сколько верблюдов и где они находятся, сколько рабов и дать всему этому приблизительную стоимость.

– Пиши: все движимое имущество, – велел Омар писцу через плечо кади.

Кади возмущенно воздел руки к небу:

– Клянусь бородой своего отца и всем святым, никто никогда не слышал, чтобы подобное записывалось в брачном контракте! Во-первых и прежде всего, такая запись нарушает вдовьи права остальных жен, о которых написано в «Книге-которую-нужно-читать», что «…первые четыре жены будут…».

Омар взял пригоршню золота с подноса, принесенного сюда одним из его рабов, и, дотянувшись до кади сзади, он разом монетами наполнил рот судьи, окаймленный бородой, затем бросил двойную пригоршню серебра на колени свидетелей, которые сосредоточенно внимали происходящему. Взяв свиток бумаги у писца, он предложил свидетелям поставить подписи. Тем временем Джафарак наполнял кубок вина для писца. В вино Омар бросил кольцо со своей руки под вопли толпы, наблюдавшей сцену на ковре.

– Твои слова на вес золота, – обратился он к кади, который откашливался и кланялся подобно кукле в кукольном театре. – Никогда не слышал ничего лучше. Теперь – брак свершен. Давайте послушаем лютню и арфу. А вы, свидетели счастья, не забывайте Омара Палаточника, который этой ночью взял себе в жены свою суженую.

Поднявшись на ноги, он шагнул к парапету на крыше и посмотрел вниз на освещенную улицу, где собрались нищие, дервиши и дети квартала. Лютнист пел песни любви, в тон ему звучали струны арфы.

– О люди, – крикнул он, – ешьте досыта! Если пироги кончатся, съешьте кондитера! Имеется ли среди вас хоть один, кто не весел?

– Нет, господин Омар. Веселы мы все.

– Есть ли среди вас тот, кто не наелся рисом, конфетами и шербетом?

– Именем Аллаха, ни одного.

– И все же все вы в лохмотьях и горести. Этой ночью вы не сможете стать богаче, чем Палаточник, ибо он богат вне всякого предела, ни пьяны, как Палаточник, поскольку он пригубил райское вино. Однако и вы не должны нуждаться. Бросайте поднос, – приказал Омар своему казначею.

– Господин, весь поднос?

Выхватив у него большой медный поднос, Омар высыпал с него серебро в переулок. Довольный рокот прокатился по толпе. Мальчишки устроили в пыли свалку, а женщины, стоя на коленях, хватали блестящие монетки.

Омар подхватил Ясми на руки. Обнимая его за шею, она вся дрожала. Он нес ее по улице туда, где их ждал паланкин, поспешно одолженный для престижа вместе с двумя евнухами у его приятеля эмира Азиза, и осторожно опустил жену на подушки.

– О моя нареченная, – прошептал он, – никогда не коснутся тебя другие руки, кроме моих.

Евнухи закрыли решетчатые двери, и толпа, жившая бок о бок с Ясми все те месяцы, когда она была таким же изгоем, как они, и вместе с ними голодала, отпрянула назад от носилок молодой жены очень знатного господина.

– Иль-амди-лла! – кричали они. – Хвала Аллаху! Хвала Аллаху! Хвала господину мудрейшему, который раздает золото! Слава Палаточнику!

– Найдется ли на свете, – кричал дервиш, – еще такой господин, как Омар, от ворот нашего города до самого Китая?

– Нет! – кричал другой. – Да протекут в мире его годы! Пусть будет гладким его путь!

Маленькая девочка выбежала из толпы с корзиной розовых лепестков и усыпала ими землю перед скакуном Омара.

– Куда, – спросил один из евнухов, – направит почтенный свои стопы?

– К базару.

– Но базар закрыт. Он закрыт уже с вечерней молитвы.

– Прекрасно, – кивнул Омар. – Но теперь поторопитесь.

Евнух побежал быстрее рядом с паланкином, который легко несли рослые черные рабы, но шепотом пожаловался Джафараку, что господин, должно быть, пьян.

– Тебе, – усмехнулся шут, – никогда не грозит опьянеть от этого вина.

У закрытых ворот ближайшего базара они нашли турецкого онбаши с полудюжиной копьеносцев и круглым китайским фонарем. Офицер окинул взглядом внушительного вида носилки и облачение евнухов и уважительно поприветствовал Омара.

– Нет, господин, – возразил он, – этот вход закрыт в темное время по приказу самого султана.

– Милостью султана, – улыбнулся Омар, – ничто не будет закрыто для меня этой ночью. Возьми это кольцо в знак того, что я повелеваю тебе открыть ворота. Да поторопись!

– Ты что же, заставишь ждать царского астролога? – вскричал Джафарак.

Десятник взял кольцо и с сомнением покачал головой. Все еще бормоча про себя какие-то возражения, он распахнул одну половину двойных ворот, приказав своим людям отойти назад. При этом бородатый человек с почерневшим бритым черепом незаметно продвинулся вперед и пробрался на сводчатую базарную улицу позади паланкина.

Оказавшись за воротами, человек с бородой нетерпеливо устремился вперед и ухватил Омара за стремя.

– Йа, ходжа, – напевно уговаривал он, – сюда, сюда. Заходи в лавку Зуррака, посмотри китайские шелка и нефритовые подвески из находок храма. У Зуррака есть рубиновые гарнитуры в чистом золоте, такого же цвета, как цвет губ твоей гурии. Или премудрый господин купит набор с лазуритом в позолоченном серебре? Кубки из алебастра или хрустальные чаши…

Приблизился и другой бородатый торговец и, задыхаясь от быстрого бега, начал свою песню:

– О Защитник Бедных, ты не туда пошел! Все товары Зуррака делаются здесь, в мастерских на задних дворах Алеппо. Он нефрит от мыльного камня не отличит. Иди сюда, в лавку твоего раба, Шолома Антиоча. Именно на этой неделе ко мне пришел караван шелков, вытканных с золотой нитью, и дамасские ткани, расшитые жемчугом…

Стремя Омара затряс третий, тоже задыхающийся от быстрого бега торговец:

– Какой бред вы несете, о неверные собаки? Вы, навозные лепешки из навозной кучи, не видите разве, что благородный господин желает приобрести украшения для белой шейки своей невесты? Иди за мной, господин, к лавке твоего раба правоверного Бастама, внука Саидова…

– О вы, ночные воры, – закричал на них Омар, – я куплю все, и сам султан оплатит все покупки, ибо эта ночь никогда не повторится снова!

Часы той ночи пролетели подобно минутам. Лежа у входа в палатку, поскольку жара в разгаре лета стояла в воздухе, Омар играл волосами Ясми, наматывая пряди на свои пальцы. Сейчас наконец он снова чувствовал себя живым.

Все ночные звуки приобрели значение. Все долгие часы прошедших последних трех лет исчезли, подобно миражу, возникшему из моря и исчезающему в море.

Мерцание звездного света высвечивало белую руку Ясми. Он смотрел, как поднимается и опадает покрывало от ее дыхания. Со стороны песков доносился сухой аромат шалфея.

– Ты так и не спала, сердце мое, – прошептал он. Он ждал долго, но теперь, когда прохладное дыхание прибывающего дня чувствовалось в палатке, он подумал, что она уже не заснет.

Темноволосая головка повернулась к нему.

– Я слишком счастлива, – слабым голосом произнесла она, – до боли… Я пересчитывала дни и часы моего счастья. Это нехорошо, да?

– Если это нехорошо, то – я обреченный грешник.

– Ш-ш-ш. – Она приложила пальцы к его губам. – Мне страшно. Так много раз пробуждалась я в тоске по тебе, любимому, когда гасли звезды. Как жестоко… как больно быть одной в предрассветный час, когда ты любишь, а рядом с тобой нет любимого… Теперь я боюсь, вдруг что-то отберет тебя у меня.

– Нет, мы вместе отправимся в Нишапур, в «Обитель звезд». Я попрошу султана разрешить мне уехать туда.

– Ты это сможешь? – спросила она и тут же рассмеялась. – Ах, я и забыла… у тебя теперь есть власть. Увы, сколько одежды и ценнейших вещей ты купил мне на базаре! Похоже, я больше не нищенка.

– Ты – вся моя жизнь. Все эти три года моя душа страдала.

– Мне кажется, твоя душа очень сильная.

Она стихла, задумавшись.

– Как странно все. Я не знаю… да я не знаю, как это может быть. Но я любила тебя с тех пор, как ты появился на улице Продавцов Книг. Сначала, нет, я размышляла над этим вопросом много лун, мой любимый, я пугалась, а потом и вовсе боялась того, с какой силой я жаждала тебя. Знаешь ли ты, как ранили меня тогда жестокие слова? Конечно нет… Но после этого мне стало все равно, в мире существовал лишь ты. Ты был со мной, и меня захватило волшебство джинна; тебя не было, и все мое тело болело.

Небо стало из темного серым, и светлая палатка начала приобретать очертания.

– Этот кошмар закончился, – сказал Омар. Он мог видеть ее глаза, бледность ее кожи.

– Все, кроме боли.

– Боли? – Он поднял голову. – О чем ты говоришь, сердце мое? Взгляни, меч рассвета уже разрывает одеяния ночи, а мы так и не уснули. О возлюбленная моя, не печалься. Это наш рассвет, осуши его до дна. Он наш, и все другие рассветы, которые еще наступят после, не будут похожи на него.

– Не будут, – улыбнулась она.

– И все те, кто спит сейчас, они ничего не знают. Взгляни, первый луч коснулся шатра султана. Теперь я должен искупаться и ждать его появления, чтобы мы могли отбыть из лагеря.

– Еще чуть-чуть. Нет, жизнь моей жизни, мне нужен еще один миг, который я сосчитаю… и видеть, как светлые лучи освещают твое лицо.

Омара охватило страстное нетерпение поскорее тронуться в путь. Как только Малик-шах дал согласие на его отъезд, он выбрал охрану для поездки и вьючных верблюдов. Пока его рабы упаковывали вещи в тюки, он подыскал носилки для Ясми, которые можно было перекинуть между двумя лошадями. Он даже купил нового белого осла для Джафарака.

– Ты никогда не будешь больше нищенствовать, Джафарак, – засмеялся он.

Шут нерешительно посмотрел на него:

– Господин, я прошу тебя помнить об одном. Ты силен, как Рустам, но Ясми слаба. Она слишком слаба даже для радости.

– Ты – мудр, шут.

– Нет, я – всего лишь просто калека. Только тот, кто прошел через муку, способен понять, какие чувства испытывает женщина.

Но, когда наступила прохлада того вечера и их караван тронулся в путь, когда знатные эмиры прибыли верхом проводить Омара Хайама и сопровождать его в начале пути, Джафарак гордо объехал всех на своем осле и возглавил процессию.

– Эхэй, господа, – закричал он, обернувшись назад, – только дурак может ехать перед всеми вами, знатными господами с мечами в ножнах!

Той ночью Ясми стало знобить, а затем ее охватил лихорадочный жар. Она не прикоснулась к еде, но, когда Омар забеспокоился, только улыбнулась:

– Я получила слишком много счастья, и конечно же это не могло длиться вечно.

На вторую ночь они остановились на ночлег у реки Евфрат, разбив шатры и палатки на ее высоком берегу, там, где рос тамариск[24]. Утром им предстояло переплыть реку на пароме, который обслуживал караваны. Ясми лежала, укрывшись несколькими одеялами, щеки ее пылали. Она следила взглядом за каждым движением Омара, но боль мешала ей поворачивать голову.

– Видишь, какая никудышная из меня получается жена, – прошептала она. – Лежу тут и отдыхаю, а мой господин хлопочет вокруг меня. Покажи мне какие-нибудь из украшений, купленных для моей свадьбы.

Чтобы порадовать жену, он поднес к ее постели расшитые шали и украшенные жемчугом покрывала для замужней женщины, и Ясми рассеянно перебирала их пальцами. Он показал ей серебряный обруч с поблескивающим сапфиром.

– Какой красивый, – сказала она, гладя обруч. – Завтра я расчешу волосы и надену его… Скажи, у нас с тобой когда-нибудь будет своя беседка около нашей реки, не этой, а той, нашей, и белые лебеди будут плавать вокруг?

А потом, как-то сразу и внезапно, у нее начался горячечный бред, глаза потускнели. Болезнь захватила ее стремительно. Омар позвал Джафарака, и тот, взглянув на больную, отвел глаза.

– Чума, – прошептал шут.

– Нет, только не это! – вскричал Омар. – Взгляни, разве это не простая лихорадка! Милостью Аллаха она пройдет к рассвету.

Но Джафарак покачал головой:

– Нам остается только молиться.

Кругом развели костры, чтобы отогнать ночной холод. Их алое пламя отражалось на стенах палатки. Между тем Ясми со стоном металась из стороны в сторону, не замечая ни Омара, стоявшего на коленях подле нее, ни горбуна, без остановки бормотавшего в углу священные имена Всевышнего. Пламя костров погасло, остались лишь тлеющие угольки, и тени больше не плясали на ткани.

Джафарак услышал голос Омара:

– Зажги лампу. Она заговорила, она только сейчас коснулась меня. Лихорадка оставила ее.

Когда шут подошел ближе и встал рядом, прикрывая пламя лампы рукой, Ясми лежала неподвижно с закрытыми глазами. Рука ее касалась шеи Омара, губы едва шевелились.

– Жизнь моя… Жизнь моя…

Потом она откинула голову, и Джафарак ждал, не опуская руку от лампы. Он думал, Омар продолжает слушать, и это показалось ему странным, поскольку Ясми уже не дышала. Поэтому он поставил лампу и коснулся плеча Омара.

Погонщики верблюдов сидели у палатки, вокруг пепелища ночных костров. Ветер с пустыни поднял пыль, и она висела плотным облаком, через которое просвечивал огненный шар солнца. Время от времени Джафарак выходил из палатки и садился подле них.

– Он по-прежнему ничего не говорит, – промолвил шут. – И все так же умывает ее закрытые глаза розовой водой.

– Бар-ак-алла, – пробормотал солдат, – а ведь она умерла от чумы.

– Он знает, что она мертва, раз он надел на нее все свадебные украшения и обернул ее грудь покрывалом.

– Лучше бы он выл от горя и рвал на себе одежду, как следует мужчине, когда он в трауре.

– Да, или плакал бы. Но он не заплачет, нет. Эх, она лежит на земле такая вся белая. Какой юной она была… подобно цветку в пустыне, тому, что расцветает после дождя и увядает на следующий день, сразу после первого же порыва знойного ветра.

Мужчины неохотно зашевелились. Странным казалось им рыть столь большую могилу на пригорке под дикой грушей и вносить закрытые носилки в палатку, выделенную для чтения молитвы над умершей. Мужчины к этому не привыкли. К смерти молодых девушек всегда относились иначе, те легко умирали при родах или от болезней, и в этом не было ничего неожиданного. Так было записано, и кто мог изменить то, что было записано? Мужчины с тревогой поглядывали на паром, поджидавший их на берегу.

– А может, – рискнул предположить кто-то, – он впал в безумие? Аллах заслоняет тех, кто страдает.

– Девушек много, – проговорил разговорчивый солдат. – Нынче в Багдаде они идут по восемьдесят серебряных монет…

– Собака! – вскричал Джафарак, подпрыгнув. – Как можешь ты судить из своей собачьей конуры о любви, которая сжигает и убивает?

Он возвратился к палатке и исчез в ней. Он вышел оттуда, чтобы позвать рабов отнести носилки к могиле на пригорке.

– Поторопитесь, – приказал он. – А то господин уже уложил ее в носилки и разложил все подарки около нее, своими собственными руками. Он полагает, ей пора отправляться в путь. Поторопитесь… а то он лежит на земле…

– Но мы не носильщики мертвых! – вскричал погонщик верблюдов. Аллах! Они не возьмут мертвое тело на тот паром…

– Нет, несите к могиле. Могила уже вырыта. Поторопитесь!

Подгоняя испуганных мужчин перед собой, Джафарак откинул в сторону полог, прикрывавший вход в палатку.

– О господин, – сказал он Омару, – мы готовы. Побудьте здесь немного, подождите, пока мы все не сделаем. – И прошептал людям: – Олухи, торопитесь… он знает, он знает. Осторожнее, а то он очнется и заговорит!

Спотыкаясь от страха и суетливой поспешности, они вынесли тяжелые носилки из палатки и направились на открытый всем ветрам пригорок. Там они опустили носилки в могилу и стали руками и ногами засыпать ее землей. Камни они откладывали в сторону, чтобы сложить их сверху. Потом они сбежали вниз и сгрудились подле палатки, в то время как погонщики верблюдов грузили тюки на них, а солдаты седлали коней.

– Господин, – крикнул Джафарак, – мы готовы! Пора.

Когда Омар вышел из палатки, конец его тюрбана был натянут на подбородок и закрывал рот. Некоторое время он удивленно смотрел на клубящуюся пыль и серую реку. Потом он повернулся к своим недавним спутникам, толпившимся в ожидании.

– Сожгите эту палатку, – приказал он, – и уходите отсюда. Забирайте с собой вещи, которые везете, и убирайтесь прочь. Я знаю ваши лица. Я запомню их. И чтобы ни один из вас больше никогда не появлялся у меня на глазах.

– Господин! – запротестовал Джафарак.

– И ты уходи. Разве ты не видишь – здесь чума?

Когда баржа двинулась через реку и люди и животные исчезли где-то там, на другом берегу, Омар перевел взгляд на дым, поднимавшийся от почерневших останков палатки. Дым клубился и окрашивал в темный цвет облако пыли до тех пор, пока красный шар солнца не стал напоминать фонарь, повешенный в небе.

Фонарь висел над его головой, а остальное небо было увешано знаменами. А серая земля была пуста. Насколько ему хватало глаз, все было пусто. Караван исчез в небытие, а пламя, которое с таким трудом и так плохо съедало палатку, жгло его сердце. Огонь, огонь во всем теле…

– Господин, – послышался голос Джафарака, – это же река. Это смерть.

Водный поток мчался мимо его ног. Кусочки глины обсыпались и исчезали в нем. Рука Джафарака тянула Омара за плечо, и немного погодя он сел и стал смотреть на этот поток, который в вечном водовороте несся прочь.

«Клонг-клонг-клонг». Перезвон верблюжьих колокольчиков раздался в ушах. Загрохотала цепь, и вереница верблюдов нового каравана медленно приблизилась к стоянке. Паром двигался через реку обратно. Незнакомые люди повели лошадей вниз к реке на водопой.

– Нет, это – не чума, – продолжал звучать голос Джафарака. – У него нет лихорадки. Это душа его горит и болит, я и не знал, что он будет так страдать. Вы хотите помочь ему чем-нибудь, господин? Ах, если бы вы могли даровать ему слезы!

Кто-то еще подошел ближе и заговорил. Тяжелый кубок коснулся руки Омара, и он поднял глаза. В кубке краснело вино.

– Речная вода негожа для питья, – сказал голос. То был Акроенос, купец. – Это – лучше.

Руки Акроеноса поднесли кубок к губам Омара, и он отпил из него. Когда кубок был пуст, Акроенос наполнил его снова. Вино оказалось крепким и горьковатым. Оно затушило огонь в его душе и воспаленном мозгу. Так он пил, пока небо не занавесилось и фонарь солнца не скрылся из виду. 
 

* * *
Вы читали главу из книги Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".
Это большое художественное жизнеописание Омара Хайяма – персидского философа, ученого, государственного деятеля и поэта, обессмертившего свое имя и время, в котором жил, в своих непревзойденных стихах. Будучи астрологом при дворе Мелик-хана, Омар Хайям успевал заниматься астрономией, алгеброй, геометрией и сочинением своих удивительных четверостиший (рубаи), в которых философская глубина уживалась с иронией и лиричностью. Каким же был этот человек - Омар Хайям? В каком мире он жил? Какие люди его окружали? Отвечая на эти вопросы в своей книге, Гарольд Лэмб воссоздает атмосферу средневекового Востока, где прекрасное и страшное слито воедино.

Спасибо за чтение.

.......................................
© Copyright: Гарольд Лэмб - Омар Хайям 

 


 

   

 
  Читать текст книги: Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".