на главную
содержание
  
предисловие
   
часть 1  -  глава 1
   
часть 1  -  глава 2
 
часть 1  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 1
 
часть 2  -  глава 2
 
часть 2  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 4
 
часть 3  -  глава 1
 
часть 3  -  глава 2
 
часть 3  -  глава 3
  
часть 3  -  глава 4
  
часть 3  -  глава 5

часть 4  -  глава 1
 
часть 4  -  глава 2
 
часть 4  -  глава 3
 
часть 4  -  глава 4
 
часть 5  -  глава 1
 

   
омар хайям лучшее:
 
хайям омар о жизни

хайям омар о любви

хайям омар  о вине

хайям омар счастье

хайям омар  о мире

хайям омар о людях

хайям омар  о боге

хайям  смысл жизни
 
хайям мудрости жизни
 
омар хайям и любовь
омар хайям и власть
омар хайям и дураки
  
рубаи   100
рубаи   200
рубаи   300
рубаи   400
рубаи   500
  
рубаи   600
рубаи   700
рубаи   800
рубаи   900
рубаи  1000
   

Гарольд Лэмб: Омар Хайям: часть 3 - Обитель звезд на берегу реки Нишапур

 
Часть третья
Глава 5
«Обитель звезд» на берегу реки Нишапур

Ходжа Мей'мун ибн Нахиб аль-Вазити сидел, втянув свои руки в рукава, в комнате приемов башни. Подле него разместился Музаффари – аль-Исфизари, прибывший из обсерватории Ургханда. Вдоль стены присели и все шесть их помощников, которые трудились с ними в течение всего года.

Перед ними на низеньких столиках были разложены листы бумаги с колонками цифр – плод трудов их за прошедший год. Своим сухим голосом ходжа Мей'мун объяснял то, чего они добились в своей работе, но в глубине души испытывал неприятное чувство. Тому были причины. Загорелый и обветренный астроном молодого султана, только что возвратившийся с запада и теперь возлежавший на подушках, казался пьяным. По крайней мере, его взгляд отсутствовал, а сам он тихо мурлыкал про себя какую-то мелодию.

Но самое неприятное было то, что за спиной Омара полулежали двое незнакомцев: какой-то шут в изодранном тряпье и суровый старик в черной тюбетейке. Ходжа Мей'мун чувствовал, как он теряет достоинство перед своими собратьями, математиками. Шут среди ученых!

Поэтому он прервал свой церемонный доклад и заметил с холодным неодобрением:

– Восход солнца в день весеннего равноденствия не совпал с рассчитанным нами временем на три часа и девять минут.

– Три часа, – повторил Омар, – и девять минут.

Мей'мун потупил взгляд. Втайне он надеялся так приблизиться к солнечным часам в отсутствие Омара, чтобы признание заслуг за сделанные вычисления досталось именно ему.

– Берите молоток, – приказал Омар, – и разбейте водяные часы.

– Не делайте этого, о превосходнейший, – вставил Исфизари, который ведал водяными часами, – их отклонение от солнечных часов не превышает семнадцати минут. Возможно, немного больше, но…

– О-алла, – вскричал, вскакивая, Омар, – часы действительно столь точны?

– И н шал л ах.

– И тем не менее они отстали от солнца на шесть часов и восемнадцать минут за полный год?

– Да, это действительно так.

– Идите! Найдите мне мальчишек на базаре, чтобы наблюдать за приборами, и приведите с ярмарки танцовщиц из Исфахана, пусть регистрируют часы! И вы еще назывались знатоками математики! О, получайте расчет и преподавайте в школе.

Помощники поднялись и вышли из помещения вместе с Исфизари. Только пожилой Мей'мун не двинулся с места.

– Господин, – робко обратился к нему Джафарак, – шесть часов – это так мало. Да ведь я мог бы вздремнуть столько после того, как поел дыни, и никогда не вспоминал бы об этом снова.

– Тогда ты и должен быть астрономом.

Омар хлопнул в ладоши.

– Принесите вино – темное вино из Шираза, из запечатанной фляги.

Когда испуганный слуга наполнил его кубок, он медленно выпил его. Мей'муну показалось, будто сам дьявол вселился в Палаточника. Но он не уйдет со своего места без того, чтобы объясниться. Акроенос спокойно наблюдал за происходящим. Омар вздохнул и взял один из листов:

– Кто делал эти расчеты?

– Превосходнейший, – мрачно начал Мей'мун, – я сам проверил их. Вы не найдете в них ошибки.

Омар пробежал глазами столбцы цифр и принялся за другой лист, выбранный наугад. Он задумчиво всматривался в него:

– Ты клянешься, что вычисления верны, и Исфизари клянется, что его часы стабильны в погрешности. Один из вас не прав, но кто?

– Если говорить о часах, то они служат достаточно хорошо. Да, после первого же месяца мы уже знали их погрешность.

Мей'мун упрямо поднял свою голову:

– Легче всего крикнуть: «Пошли вон!» И все же я клянусь Каабой и моей верой, что моя рука проверила те результаты.

– С использованием таблиц Птолемея?

– Да, естественно.

– С коррекцией на широту Нишапура? Птолемей занимался своими наблюдениями в Александрии.

– Я предвидел это. Может, превосходнейший хочет лично убедиться? Вот они, таблицы прошлого месяца.

Взяв перо, Омар сделал краткие вычисления и сравнил их с одним из расчетов Мей'муна. Затем он нахмурился:

– Что это? Коррекция на местность сделана верно. Звезды не менялись, и часы все те же. И все же здесь одно за другим идут отклонения на шесть часов. Есть у тебя объяснение, о багдадец?

Медленно Мей'мун отрицательно покачал головой:

– Истина скрыта от меня.

– Принеси мне таблицы Птолемея.

Когда огромные рукописные таблицы были разложены перед ним, Омар принялся за первый лист расчетов Мей'муна. Склонившись над столом, он принялся за работу.

Акроенос отправился спать, а Джафарак свернулся комочком на коврике, но старый Мей'мун не смыкая глаз молча ждал, словно филин. Когда пламя в лампе начинало мерцать и почти гасло, Мей'мун подливал туда масла.

– Этого не может быть, – только раз пробормотал Омар и обратился к новому листу.

Когда утренний свет проник через амбразуру и лампу загасили, он достиг конца расчетов, и Мей'мун воспылал надеждой.

– Правильны ли мои расчеты? – вырвалось у него.

Для проверки Омар изучил первую и последнюю страницы рукописи Птолемея.

– В твоих расчетах ошибки нет, – пробормотал он. – Итак, отклонение в шесть часов и восемнадцать минут постоянно. Твоя первая запись… вот она… подобна последней. Шесть часов и восемнадцать минут отставания от солнца.

Мей'мун прищурился и согласился. Это должно было быть так.

– Ошибка – здесь. – И Омар положил руку на потертые рукописи Птолемея.

– Спаси нас, Аллах! Что сказал ты? Ошибка… и это после стольких веков…

Мей'мун не мог прийти в себя от услышанного.

– Постоянная ошибка, да.

– Но как… Такой астроном!.. И никто не знал!

– Если бы мы знали как, мы могли бы исправить ее. – Омар улыбнулся, его утомленные глаза свидетельствовали о большой работе мысли. – Но великий сын Александрии уже долгое время покоится в своей могиле.

На лице старика отражалась борьба скептицизма с неподдельным интересом, ибо эти звездные таблицы ученые стран ислама использовали уже столетия. Скорее минареты большой мечети Нишапура придут в движение, нежели кто-то заподозрит Птолемея в неточности.

– Ахай! – простонал он, когда истинное значение их открытия стало ему ясно. – Но тогда – наша работа тщетна. Суетны и напрасны труды Харезми и всех остальных. Наши таблицы открытых уже звезд ложны… ложны.

Совсем запутавшийся, он судорожно окидывал взглядом комнату. Если бы вдруг пол приподнялся, чтобы встать на ребро, он и тогда не поразился бы ничему. Но темные глаза Омара свидетельствовали о глубоком раздумье.

– Подожди, Мей'мун, подожди. Ошибка небольшая, и она постоянна. Она здесь в первой колонке, она и в последней. Эти наблюдения… столь верно сделанные, и все же тут есть погрешность, но небольшая.

Он вскочил, зашагал поперек комнаты, выглядывая за окно на ослепительное солнце.

– Ложны и истинны, этого не может быть, но так оно и есть. Если бы мы смогли сорвать завесу тайны!

Мей'мун мог только качать головой:

– В руках Аллаха – ключи незримого.

– Если бы мы могли найти ключ… ключ.

Омар внезапно повернулся к нему:

– Скажи мне… разве долгота и широта у Птолемея не правильны?

– Да, правильны, разве мы стали бы иначе следовать за ним все эти тридцать поколений?

– Тогда должен же он был знать ключ к таблицам открытых звезд. Он мог использовать таблицы, но другие… и опять, не зная ключа… был бы всегда обречен на неудачу, как и мы.

Омар хлопнул рукой по открытой рукописи:

– С ключом мы сможем использовать эти таблицы, Мей'мун… мы одни.

– Если ложное от истинного отстоит всего на ширину волоска, то ложное все равно не становится истинным.

Омар посмотрел на ученого, и его лицо смягчилось.

– Мей'мун, старый учитель, прости меня, что я накричал на тебя. Ты указал мне на ключ, благодаря которому ложное становится истинным. Я вижу… я вижу.

– Йа-алла, никто не может видеть.

– Это какой-то крохотный ключ. Почему исправил ты эти таблицы для широты Нишапура?

– Потому что… – астроном начал объяснять, потом запоздало удивился вопросу, – открытые уже звезды, которые видны из Нишапура, наблюдаемы под другим углом в Александрии, где Птолемей работал.

– А как быть, – осторожно спросил Омар, – если они не были видны в Александрии?

– Ай-алла, разве обсерватория Птолемея не в Александрии?

– Нет, и в этом наша ошибка.

Мей'мун устало и ничего не понимая посмотрел на своего молодого коллегу.

– Ты не безумен? – пробормотал он.

– Нет, ибо Птолемей, который работал в Александрии, не создавал этих таблиц. Они были сделаны другим ученым, его предшественником, и в другом месте. Птолемей использовал их, как и мы, полагая, что они его творение. И все же он знал неизвестного нам звездочета, который создал эти таблицы. Он знал! И поэтому его вычисления были истинны.

Глаза Мей'муна вспыхнули, но затем огонь в них потух. Он увидел правду сразу, но ему показалось, будто Омар обладал таинственной и сокровенной силой, способной обнаружить то, что было сокрыто все девять столетий. Не сам ли Низам признал, что Омар обладает этой неведомой силой?

– Должно быть, это так, – вздохнул он. – И все же мы никогда не узнаем, кто сделал эти таблицы или где. Возможно, это был халдей из Вавилона, или индус из Индии, или грек на далеком западе. Кто знает?

Если они не определят, где создавались таблицы, таблицы эти будут бесполезны для их точной работы. Птолемей знал это, но этот великий египтянин держал местопребывание неизвестного им астронома в тайне.

– Дней через несколько, – спокойно сказал Омар, – я сообщу вам место наблюдений. Но сейчас я иду спать.

Пока он, прихрамывая, брел от башни до собственных комнат, Мей'мун лелеял только одну надежду. Человек, который мог создать одно чудо, мог бы произвести и другое. Хотя он никогда не слышал, будто бы случались чудеса в математике прежде. Но когда он нашел своих помощников, печально собравшихся после утренней молитвы на пороге его жилища в ожидании его возвращения, старый астроном поднял голову. Могло бы даже показаться, что он заважничал.

– Ну, вы, школяры, – гордо сказал он, – ходжа Омар и я нашли ошибку. После девяти сотен лет я обнаружил ошибку в звездных таблицах Птолемея Географа. Скоро мы исправим ошибку, но теперь я утомлен и иду спать.

Так он восстановил чувство собственного достоинства и, поправляя широкую накидку, прошел в свою комнату. Среди помощников на мгновение установилась оглушающая тишина.

– Ла Алла иль лаллах, – прошептал один из помощников. – Старый повеса тоже напился этого вина из Шираза.

В течение всех последующих дней в «Обители звезд», помимо однообразной ежедневной фиксации тени гномона и точного времени восхода солнца и его заката по водным часам, иной работы не велось. Только Омар не прекращал трудиться. Он работал как одержимый. Так считали его помощники. Сначала затребовал копии географии звезд Птолемея из библиотеки, затем – список всех греческих астрономов древних веков.

Чаще всего он работал в полнейшей тишине, лист за листом исписывая цифрами, которые он передавал затем Мей'муну на проверку. Мей'мун, беспомощный, когда дело касалось неведомого ему, как завороженный наблюдал за действиями этого юноши, которые, по его предположению, не могли увенчаться успехом. Он достаточно быстро понял, что Омар искал процент ошибки и хотел использовать полученную погрешность, чтобы вычислить вероятное расстояние неизвестной им обсерватории к северу или к югу от Александрии. Ответ, однако, мог быть только приблизительным… Как оказалось, это приближение составило пять градусов широты.

– Обсерватория неизвестного, – произнес наконец Омар, – находится приблизительно пятью градусами севернее Александрии. – Но почему не южнее?

И действительно, по карте получалось, что там находились сплошная пустыня и неизвестные горные цепи к югу от той точки, но Омар не доверял карте. Он объяснил, что многие из звезд в таблицах не могли быть замечены с поверхности земли к югу от Александрии.

– Наш Нишапур находится от той линии на севере, – заметил Мей'мун. – Да, и Алеппо, и Балх, и многие другие.

Они решили, что точка, которую они искали, не могла быть в Индии; она должна была располагаться к западу от Нишапура. Омар считал ее расположенной к западу от Алеппо, и это усложнило их поиск, поскольку они не знали многого относительно древних городов на далеком западе.

Однажды вечером, когда они были глубоко погружены в свои изыскания, веселый голос поприветствовал их уже от входа:

– Здоровья двум столпам мудрости. Да пребудут ваши усилия плодотворными!

Омар вскинулся, словно пронзенный стальным клинком, но Мей'мун разглядел только Тутуша, улыбающегося из-под своего лазурного цвета тюрбана.

– Что это за слух ползет по всему базару? – поинтересовался Тутуш. – Весь базар только и судачит, как о великом открытии, сделанном в «Обители звезд»?

Омар отложил перо и встал.

– В дороге я сделал открытие, – сказал он спокойно, – и это – ты, кто посвятит меня в детали.

– Твой раб я, приказывай! – витиевато приветствовал его Тутуш. – Твой друг на многие годы, тебе только спросить обо мне надо.

– Я и спрашиваю: в какое место ты спрятал серебряный браслет с бирюзой? Да, и слова, которые с ним передали?

Шеф осведомителей быстро все сообразил, он тут же вспомнил браслет, который он бросил подле девочек у фонтана. На момент он прищурился, недоумевая, каким волшебным образом астроном султана сумел все узнать.

– Ах, их – миллионы, этих браслетов с бирюзой! Ходжа любит шутить.

– Был один такой браслет, и передал его тебе шут вместе со словами, и в этой самой комнате. Ты все скрыл от меня, и теперь смерть этой девочки камнем легла на мою душу, камнем, который никогда уже не удастся снять. – Щеки Омара побелели, а его руки сжались на поясе. – Теперь скажи мне, Тутуш, скажи опять, как много есть на свете девушек. Но я любил только одну, и ты это знал. И лгал мне.

Он направлялся к пухлому шефу осведомителей, и неожиданно для себя Тутуш испугался его взгляда, который проникал в душу. Омар читал его мысли и видел его страхи.

– Клянусь тем, кто имеет девяносто девять имен, – закричал он, – я ничего не знаю об этом и я никогда не видел никакой твоей девочки! Эй, кто-нибудь… Мей'мун… скорее… на помощь!

Рука Омара схватила его за горло и трясла так, что Тутуш бился подобно зверю в силках. Пальцы, обретя твердость стального клинка, погружались в мягкую плоть, глаза Тутуша налились кровью, вылезая из орбит. Он слышал голос Мей'муна, зовущего на помощь, а затем, потеряв над собой контроль от животного страха, он выхватил нож из-за пояса и ударил Омара вслепую. Край лезвия рассек ткань и тело до кости. Затем Тутуша схватили за запястье и откинули на пол.

Он вытянулся на полу, судорожно глотая воздух и пытаясь продышаться. Сквозь красный туман он видел Омара, которого старались удержать с полдюжины слуг и ученые. Плащ Палаточника был порван вдоль одного плеча, и темное кровавое пятно растекалось вниз по его груди.

– Между нами кровь, пес, – сказал Омар тем же самым глухим голосом, – но – не эта кровь. Та капает внутри меня по капле каждую секунду. И ее не остановить подобно этой. Уйди, или ты умрешь.

Тутуша проводили, и Джафарак, который слышал рассказ о случившемся от слуг, поведал торговцу Акроеносу той же ночью у Такинских ворот, что Омар был ранен, когда накинулся на начальника шпионов в порыве слепого гнева. Акроенос сильно задумался и после того, как Джафарак ушел, вызвал с базара посыльного. Он написал два слова на клочке бумаги и отдал письмо посыльному, не запечатав.

– Возьми письмо, – приказал он, – отнеси в Рей. Иди к главе путников и крикни громко во внутреннем дворе, что у тебя послание для Правителя Семи. Когда он выйдет к тебе, отдай ему эту записку.

– Но как, о господин, – возразил раб, – узнаю я, действительно ли это Правитель Семи? Такое странное имя.

– Он сообщит тебе, откуда ты пришел.

– Вах! Какая-то магия!

Раб сгорал от любопытства и развернул бумагу. Там он увидел всего два слова. Совсем обычные слова он увидел и успокоился; тем не менее раб не поленился и нашел муллу, который умел читать, дабы удостовериться, не содержится ли в записке некоего проклятия.

– «Саат шад», – громко прочитал мулла. – «Час настал». Или «время начала наступает». Что страшного ты узрел, чего следовало бы бояться, в этом послании?


После того как ему перевязали плечо, Омар ушел в свою комнату. Исфизари, заглянувший в его дверь, сообщил, что ходжа, кажется, пишет на маленьких клочках бумаги. Часть этих бумажек валяется на полу.

В обсерватории Мей'мун трудился над незаконченными вычислениями. Без Омара он не мог ничего сделать. Карта была неточна, и для него список греческих астрономов ничего ровным счетом не значил. Попытавшись провести некоторые собственные эксперименты, не давшие результата, математик покинул обсерваторию.

Он не возвращался до той самой ночи, пока Исфизари не сказал ему, что лампа в рабочем помещении зажжена, хотя ни один из помощников не поднимался на башню. Поспешив туда, старый астроном обнаружил там Омара, стоявшего на коленях у низкого столика, погрузившегося в изучение рукописи Птолемея.

– Точка, которую мы ищем, расположена к западу от Малой Азии, – поведал он. – Теперь я уверен в этом.

Сердце Мей'муна сжалось.

– Но к западу только море.

Омар кивнул.

– Увы, выходит, наш поиск бесполезен.

– Нет, он близится к завершению. Ибо на земле существовало много городов в древние годы. В море затопило – лишь несколько.

Омар просматривал список астрономов, вычеркивая одно имя за другим. Наконец его перо сделало паузу.

– Остров Родос, – пробормотал он. – Гиппаркус Родосский установил положение тысячи звезд.

Губы старого математика задвигались беззвучно. По его тонким венам растекалась лихорадка, более горячая, чем жажда скупца или голод исследователя. Они были на грани обнаружения тайны науки, скрытой в течение девяти столетий.

– Да, – вскричал он, – и Птолемей записал ту тысячу и восемьдесят звезд Гиппаркуса в своем «Алмагесте»! Если бы только это было правдой… было бы правдой!

– Я уверен, что это так, – небрежно бросил Омар. – Теперь мы должны проверить эти таблицы для острова Родос, города Родос, в год 134-й до рождества Иисуса из Назарета.

– Позволь каждому из нас сделать это, работая обособленно. – Мей'мун опасался неудачи и все же стремился к своей доле славы от открытия.

Целых три дня они трудились, не тратя много времени на сон. Причем ученый из Багдада лишь изредка отрывал свои утомленные глаза от страниц, лежащих перед ним, в то время как Омар работал стремительно после долгих размышлений. Они и ели мало, лишь поздно вечером и утром, пока Омар не протянул свою здоровую руку и не рассмеялся:

– Хватит. Уже достаточно.

– Нет, еще немного, – возразил Мей'мун. Ему казалось, что он только приступил к решению задачи.

Но когда они сверили свои вычисления, он покраснел и издал странные гортанные звуки.

– Клянусь Каабой, водами Замзама[25], свершилось! Сам Авиценна объявил бы об этом, но он так никогда ни о чем и не подозревал. О ходжа Омар! – Он схватил Палаточника в свои объятия и прижался к нему. – Теперь мы имеем точные таблицы, ходжа Омар. Поскольку сам Птолемей использовал эти таблицы Гиппаркуса Родосского, мы тоже можем использовать их.

Мей'муну захотелось разъяснить важность открытия своим ученикам, испытать снова всю прелесть момента… даже посетить своих коллег по Академии в Нишапуре и посплетничать с ними по поводу этого открытия. Но на это Омар не согласился бы.

– Достопочтенные улемы утверждают, – объяснил он, – будто запрещено измерять время и будто нам помогает злой дух здесь, в «Обители звезд». Как бы они там заговорили, узнай, что мы использовали таблицы неверного грека? Ждите, пока наша работа не будет завершена и представлена султану.

– Истинно, ходжа Омар. Однажды Ханбалайт забрасывал уже горящий факел в башню, выкрикивая проклятия в наш адрес. И сколько ночей мы оберегали гномон от толпы из мечети, кидающей камни в него, пока вы пребывали в Алеппо. Мы должны поместить печать осмотрительности на уста доверия.

Он не понимал, как Омар смог сразу же приступить к новому делу. Умудренный опытом математик не знал, что, когда мысли Омара отдалялись от таблиц, они устремлялись в далекий край, туда, где, стеная и цепляясь за его руки, умирала девочка.

Существовала страна теней у стремнины реки под палящим солнцем. Время от времени он мысленно забредал туда вместе с Ясми, когда ее глаза светились и она улыбалась, отбрасывая назад водопад своих темных волос. Но чаще оставались только река и боль.

– Он работает так, – однажды обратил внимание коллег Исфизари, – словно боится прерваться. А затем сидит один-одинешенек, со своим вином.

– В нем сокрыта необъяснимая сила, – заметил на это Мей'мун с важностью человека, знающего, о чем говорит, – и это – его путь. Если он не сойдет с ума, он превзойдет творения Птолемея.

Но Джафарак, обладавший горестным сочувствием и чутьем калеки, проводил ночи напролет с Палаточником. Улегшись у ног своего друга, он наблюдал за тенями, отбрасываемыми мерцающим пламенем лампы на стену.

– Когда Алп Арслан, мой господин, покинул этот мир, – рискнул начать рассказ он, – я выплакал океан слез и успокоился. Но вино в том кубке не заставит тебя плакать, о Палаточник.

Омар посмотрел на кубок в руке, сделанный из старинного серебра и инкрустированный лазуритом.

– Когда ты не можешь уснуть, ты можешь напиться. Это лучше, чем метаться, стремясь выяснить то, зачем ты пришел в этот мир и почему ты – это ты.

– Все же вино не приносит ни удовлетворения, ни успокоения.

– Это приносит забвение. Смотри, Джафарак, этот кубок таит в себе тайну алхимии. От одной меры этого зелья появляется тысяча забот. Отпей из него, и ты будешь править на золотом троне, подобно Махмуду, или будешь слышать музыку более приятную, чем та, которая слетала с губ Давида… Скажи мне, смог бы человек, сотворивший этот кубок, бросить его, да так, чтобы тот разбился на мелкие кусочки?

– Нет… Аллах не допустит этого.

– Тогда какая любовь вылепляет человеческое тело и какой гнев уничтожает его?

Омар поднял с пола смятый лист бумаги и бросил его Джафараку. Шут разгладил листок и, повернув к свету, увидел на нем рубай из четырех строк, написанные на персидском четким почерком астронома.



Этот караван жизни продолжает

свой таинственный путь.

О Саки, принеси кубок мне —

Кубок смеха, пусть пока мимо проходит ночь, —

И не стремись к рассвету, который должен настать.

– Увы, – горестно вздохнул Джафарак. Внезапно его высохшее лицо прояснилось. – Тогда пиши, пиши больше стихов. Они – твои невыплаканные слезы!


Прошел год. Когда астрономы «Обители звезд» сравнили свои результаты снова, Мей'мун и Исфизари остались довольны. Их хронометраж солнечного времени совпал с расчетным временем появления светила, как было определено по водным часам.

В тот миг они приобрели уверенность, что в году 365 дней, а также пять или шесть дополнительных часов, и это было бесконечно лучше, чем по мусульманскому лунному календарю, который имел 354 дня в году. Астрономы Древнего Египта, как они знали, изобрели календарь из двенадцати месяцев по тридцать дней в каждом с дополнительными пятью днями отдыха в конце года – всего 365 дней.

– Еще по четверти дня мы должны добавить к каждому году, – предложил Исфизари. – А если мы добавим целый день, но каждый четвертый год?

Но Омар и Мей'мун напомнили ему, что они готовили календарь не на четыре года или сорок лет, а на столетия. И поэтому они потратили на наблюдения еще один год, сравнивая результаты. Новости об их успехах передавались муллам Нишапура. Они читали проповеди против звездочетов, которые в своей работе использовали приборы неверных и якобы разговаривавших с духами мертвых, выходящими из могил кладбища.

На подобные всплески их эмоций Мей'мун реагировал мало, а Омар – и того меньше. Но старый математик знал, что Палаточник поглощен какими-то новыми вычислениями, смысл которых Мей'мун не мог бы даже предположить, если бы не одна вещь. Обнаружив, что Птолемей полностью положился на мудрость Гиппаркуса, Омар также обратился к рукописям ученого из Родоса. Теперь его поглотило изучение нового вопроса.

– Какие-то расчеты, связанные с тенью от затмения, это ясно. – Мей'мун признался в своей догадке Исфизари. – К тому же он решает проблемы гипербол, которые имеют дело с бесконечными величинами.

– Видно, Аллах милосердный оказывает ему дружескую поддержку, – пошутил Исфизари, который был моложе и смелее Мей'муна. – Мои мозги и обычные-то величины заставляют извиваться.

– Он использует действительный числовой круг[26].

– «Пустоту»?

– Да, круг, вне которого пустота – греческий ноль. Все же это – не все. Он сказал, будто вне действительного числового круга – вне этой пустоты – несметное количество мнимых (отрицательных) чисел.

Исфизари обдумывал сказанное и беспомощно покачивал головой:

– Звучит подобно грезам некоторых греков. Они всегда мечтали о совершенстве и пререкались между собой по поводу того, как этого достичь. И к чему хорошему это привело их в конце? Один из их ходжей, Ар-км[27] – как-то так они называли его, нашел способ переместить Землю, если бы вдруг ему посчастливилось найти хоть какую-нибудь опору вне Земли. И пока он мечтал, его убил обычный воин в сражении. В древние года их самый великий султан, Искандер, захватил большинство государств в Азии. Он строил планы, как расширить свою державу до целого мира; и умер от пьянства. Он был ненамного старше нашего умнейшего Омара. Его властные эмиры разделили империю, борясь между собой. Теперь защитники ислама опрокинули греков. Нет, фантазии греков не принесли им ничего хорошего.

– Ходжа Омар сказал, что мнимые (отрицательные) числа существуют. Когда он берет одно из пустоты, он находит такое же среди действительных чисел на этой стороне числового круга.

– Аллах позаботится, дабы муллы не услышали об этом.

Когда Исфизари остался один на один с молодыми помощниками, он поведал им следующее:

– Доказательство Истины опять напился. Да, он оседлал гиперболу и помчался среди звезд и, выстроив в определенном порядке призраки мнимых чисел, торжественно провел их за собой.

– Что ж, как-то ночью он вышел из дома и посидел среди могил. Он заставил садовника посадить тюльпаны на брошенных могилах.


Год подходил к завершению, последние наблюдения были записаны, и Омар и Мей'мун принялись за заключительную задачу определения фактического отклонения своего календаря. Они установили, что отклонение в положительную сторону составило 5 часов 48 минут и 45 секунд.

Это было незначительное отклонение, меньше чем четверть дня, хотя Мей'мун позволил себе высказать предположение о семи днях за двадцать девять лет. Омар же предполагал, что оно окажется равным восьми дням в тридцать три года[28].

– Итак, – сказал он, – мы должны добавлять восемь дней каждые тридцать три года.

Вместе они составили календарь, чтобы представить его Низам ал-Мулку, который с нетерпением ожидал результатов их работы. Мей'мун и Исфизари в своих церемониальных облачениях понесли календарь Устроителю Державы в замок Нишапура.

А Низам украсил экземпляр золотом и обтянул алым шелком, расшитым изображением дракона. Этот календарь он уже сам отнес Малик-шаху.

– О владыка Востока и Запада, – произнеся традиционное славословие, визирь приступил к делу, – по твоему повелению твои слуги заново измерили время, обнаружив, что все иные измерения ложны и ошибочны. Перед тобой лежит календарь истинный всего будущего времени, созданный по твоей воле. Вот он перед тобой, передаю его в руки властителя, расчет всех лет, которые отведены Аллахом людям для существования на земле.

Малик-шах с любопытством просмотрел его. Вышитый дракон понравился ему не меньше, чем сам календарь, суть которого он не совсем понял. Но Дракон был его знаком на небесах, и мудрый Омар Хайям мог разгадывать предзнаменования небес так, чтобы его правление продолжало быть удачливым.

– Хорошо! – объявил он. – Выдайте ученым людям, которые трудились в «Обители звезд», парадные мантии и по сундуку золота. А моему астроному – маленький дворец Каср-Качик, в горах.

Низам поклонился и едва слышно, но так, чтобы Малик-шах его услышал, воскликнул:

– Великодушие Сына Дракона! Теперь остается только отдать высочайшее повеление и в вечер перед приближающимся весенним равноденствием прекратить применение старого лунного календаря по всему государству. В этот вечер начнется первый год новой эры – твоей эры, которая станет называться по имени твоему Джалалайской[29].

Вечером назначенного дня следующей весны, когда часы света и тьмы уравновесили друг друга, Малик-шах поднялся в беседку, водруженную на вершине башни крепости, в сопровождении знати.

На краю огромной равнины красное солнце уходило за горизонт. На плоских крышах домов под ними жители Нишапура расстилали ковры и вывешивали фонари, потому что эта ночь должна была стать одной из праздничных ночей. Звуки гитар[30] и смех женщин доносились из сумрака. Раздавались крики сторожей, хранителей времени, которые ходили по улицам, извещая горожан о приближении первого часа нового дня.

В одежде, расшитой золотом и от этого жесткой, Омар стоял за плечом юного султана, наблюдавшего заход солнца за темную линию земли. Небо было ясно, и только высоко-высоко над солнечным диском плыла гряда облаков, окрашенных заревом в алый цвет.

– Смотрите, – пробормотал бородатый мулла, – как Аллах развесил знамения смерти на небе.

Головы присутствующих повернулись к нему, но Эмир эмиров выкрикнул громким голосом:

– Созерцай, о Повелитель Вселенной, Великий Господин и Завоеватель, – взгляни же, твой день настает.

Последняя часть солнечного круга скрылась из глаз, оставляя испачканное кровью небо, пустоту и землю, темнеющую внизу. Хор голосов хлынул с улиц, во внутреннем дворе дворца застучали барабаны. Омар подошел к парапету и посмотрел вниз. Едва различимые в сумраке ночи, никем не замечаемые, шли водяные часы. Падающие капли отмечали новое время, но разве когда-либо само время менялось? Солнце было таким же в дни Джамшида и Кайхошру.

– Будет ли утро благоприятно, – спросил его на ухо Малик-шах, – для охоты на газель?

Омар подавил улыбку.

– Я разберусь в знамениях, – ответил он, – если ваше величество позволит мне уйти.

Он был счастлив покинуть дворец. Когда Джафарак заглянул к нему поздно ночью, он сидел с зажженной лампой в рабочей комнате в «Обители звезд», хотя все горожане еще веселились на празднике в Нишапуре. Омар так и не снял с себя тяжелую парадную одежду.

– Наш господин, – подметил шут, – желает услышать что-то относительно предзнаменований для охоты.

Омар нетерпеливо поднял голову:

– Как там ветер?

– Ветер умеренный, с юга.

– Тогда передай ему, что я наблюдал… нет, скажи ему просто, пускай охотится где пожелает. Ему нечего бояться.

– Но муллы утверждают, будто знамения смерти читаются в небе.

– Слуги Аллаха! Они пророчат зло, так как возмущены появлением нового календаря. И все же Малик-шах будет столь же далек от несчастий, как и вчера.

– Ты уверен, господин?

– Да, – сказал Омар с осуждением.

Но Джафарак тем не менее все еще колебался.

– Я ухожу. Ну а ты пойдешь ли со мной во дворец, где царствуют смех и песни? Они счастливы там, в своем дворце.

– А я – здесь. – Омар сумрачно посмотрел на него. – О спутник радостей моих, не знаешь разве ты, что не судьба мне вновь узнать услад таких?

Джафарак пробормотал что-то в знак согласия, сомневающийся, но все же полный доверия. В одиночестве и тишине сам он никогда не был способен найти радость. Омар поднялся, не обращая внимания на свою парадную одежду, и направился к ступенькам, ведущим на башню. В темноте они поднялись на крышу и встали около большого бронзового глобуса.

– Посмотри, что видишь ты, Джафарак?

– Звезды. Звезды на ясном небе.

– Они перемещаются?

Склонив голову, шут задумался. По правде говоря, он не мог видеть движение созвездий, но он недаром проживал в «Обители звезд» так долго, чтобы не узнать, что все они поднимаются и зависают на небе, подобно Солнцу и Луне. Он мог даже определить по яркой точке Ориона, что ночь прошла почти наполовину.

– Действительно, они двигаются. Медленно они обходят вокруг нашей Земли, и так каждый день. Я видел это прежде.

– А эта наша Земля, что она такое?

– Круглый шар, господин, похожий на этот глобус. Она – центр всего сущего, как повелел Аллах, и она единственная недвижима. Мей'мун сказал мне это.

Какое-то время Омар выжидал. Внизу у реки шумели крыльями ночные птицы. Мимо тихо пролетела сова, и прохладный ветер освежил их лица.

– Два года я трудился, чтобы познать, – размышлял вслух Омар, – и теперь я познал. Посмотри, Джафарак, снова. Эти бесчисленные световые точки, эти вечно светящиеся звезды не движутся. Задолго до появления людей они были там, в той же дали. Нет, любимый мой дурачина, это Земля, на которой мы стоим, движется. Этот круглый шар сам поворачивается один раз за день и ночь… Подними голову и посмотри на звезды, такие, какие они есть.

Внезапно Джафарак пригнул свою голову и задрожал:

– Господин, я боюсь.

– Чего здесь можно бояться?

– Ночь переменилась. Ты сказал магические слова. Кажется мне, что и эти башни движутся.

Его дрожь усилилась, и он уцепился за парапет:

– О господин, отрекитесь от своих слов! Или… или мы упадем. Я чувствую движение башни, и мы упадем.

Омар ликующе закричал:

– Нет, мы не упадем! Это Земля поворачивается, но мы будем в безопасности. Мы летим среди тех, других миров, где могут быть иные, более могучие солнца, отдаленные и неизменные. Можешь ты это понять и почувствовать, Джафарак?

– Аллах, защити меня!

Обхватив голову руками, Джафарак рыдал. Теперь он не сомневался, что господин, которого он любил, обезумел.

– Я должен идти, – простонал он. – Я должен сообщить султану о его охоте.

И он сполз в темноту, скользя по ступеням, ослепленный своими страхами. 
 

* * *
Вы читали главу из книги Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".
Это большое художественное жизнеописание Омара Хайяма – персидского философа, ученого, государственного деятеля и поэта, обессмертившего свое имя и время, в котором жил, в своих непревзойденных стихах. Будучи астрологом при дворе Мелик-хана, Омар Хайям успевал заниматься астрономией, алгеброй, геометрией и сочинением своих удивительных четверостиший (рубаи), в которых философская глубина уживалась с иронией и лиричностью. Каким же был этот человек - Омар Хайям? В каком мире он жил? Какие люди его окружали? Отвечая на эти вопросы в своей книге, Гарольд Лэмб воссоздает атмосферу средневекового Востока, где прекрасное и страшное слито воедино.

Спасибо за чтение.

.......................................
© Copyright: Гарольд Лэмб - Омар Хайям 

 


 

   

 
  Читать текст книги: Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".