на главную
содержание
  
предисловие
   
часть 1  -  глава 1
   
часть 1  -  глава 2
 
часть 1  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 1
 
часть 2  -  глава 2
 
часть 2  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 4
 
часть 3  -  глава 1
 
часть 3  -  глава 2
 
часть 3  -  глава 3
  
часть 3  -  глава 4
  
часть 3  -  глава 5

часть 4  -  глава 1
 
часть 4  -  глава 2
 
часть 4  -  глава 3
 
часть 4  -  глава 4
 
часть 5  -  глава 1
 

   
омар хайям лучшее:
 
хайям омар о жизни

хайям омар о любви

хайям омар  о вине

хайям омар счастье

хайям омар  о мире

хайям омар о людях

хайям омар  о боге

хайям  смысл жизни
 
хайям мудрости жизни
 
омар хайям и любовь
омар хайям и власть
омар хайям и дураки
  
рубаи   100
рубаи   200
рубаи   300
рубаи   400
рубаи   500
  
рубаи   600
рубаи   700
рубаи   800
рубаи   900
рубаи  1000
   

Гарольд Лэмб: Омар Хайям: часть 4 - Сады дворца Каср-Качик, в предгорье

 
Часть четвертая
Глава 2
Сады дворца Каср-Качик, в предгорье, в двух днях пути к востоку от Нишапура

Айша удивилась, когда царский звездочет сразу же не нашел утешения в ее объятиях, придя к ней в первую же ночь. Она поняла, что он пожелал выждать месяц. Так было принято. Часто во время набегов на пустыню воины удовлетворяли свои желания с пленными женщинами прежде, чем кровь, закипавшая во время сражения, успевала охладиться в их венах; но во всех иных случаях они традиционно выжидали, пока пройдет месяц, как положено по обычаям и религиозным правилам. Когда Айшу отослали под охраной в летний дворец ее нового владельца, рабыня не почувствовала, будто ею пренебрегают. Однако она не стала тратить впустую ни минуты, желая удовлетворить свое любопытство во всем, что касалось Омара.

Первое же открытие поразило ее, показавшись почти невероятным. Дворец оказался небольшим, хотя и очаровательным домом, украшенным голубыми плитками. Он размещался в глубине сада, разбитого на склоне горы с видом на серую долину. Айше выделили комнату, выходящую на террасу, служившую крышей нижнего этажа. Уже через некоторое время она поняла, что в доме отсутствуют женщины-рабыни.

– Нет, у хозяина нет жен, – подтвердила старая Зулейка. – Поговаривают, однажды он женился, но жена его умерла от чумы, не успев добраться до дома.

Будучи полноправной хозяйкой на кухне, Зулейка знала все, о чем сплетничали по дому.

– Иногда, – добавила она, – он привозит сюда танцовщиц, но ненадолго. Их присутствие быстро утомляет его, и он отсылает их назад с подарками.

Про себя Айша твердо решила, что ее он не отошлет так быстро, не важно, с подарками или без.

Да и как же иначе? Ведь он купил ее, и теперь он отвечал за нее. И все же Айша не могла строить никаких иллюзий. Судьбы юных рабынь, не сумевших ублажить своих владельцев, не оставляли сомнения. Между тем Каср-Качик показался ей восхитительным.

В саду, между кипарисами, дарящими прохладу, протекал ручей, берущий свое начало в небольшом гроте и заканчивавшийся водоемом, по берегам которого были расстелены подстилки. Повсюду росли белые розы, они вились даже по высоким глинобитным стенам. В одном углу стояла очаровательная беседка. Там Айше позволялось лежать среди разбросанных подушек, есть пастилу и халву, наблюдая за полетом водяных струй фонтана и крася хной ногти. Айша решила, что было бы совсем неплохо провести всю жизнь в Каср-Качике.

– Это место, – горделиво объясняла ей Зулейка, – лишь одно из многих. Наш господин владеет дворцом в самом Нишапуре и еще одним в Мерве, рядом с большим дворцом султана. У него есть еще Дом науки, который зовется «Обителью звезд». Мудрые люди с длинными бородами работают там, пишут по его указаниям книги.

– Вах! Пишут книги?

– Да, для нашего господина писать книги – столь же обычное дело, как для других – развлекаться с танцовщицами. Та, которую он написал для султана, была посвящена алгебре.

– Чему?

– Алгебре. Это связано с магическими цифрами. Мудрость нашего господина позволяет ему знать обо всем, что когда-либо происходило, и все, что когда-нибудь произойдет по воле Аллаха Всемогущего. Именно поэтому султан не станет ничего делать без совета нашего господина. Выходит, он столь же всемогущ, как и мудрый старец Устроитель Державы. На королевских обедах наш господин сидит выше эмира всех армий, а ведь султан ничего не любит больше, чем свою армию… ну разве еще охоту.

Это Айша понимала легко. Война, набеги и охота считались занятием сильных мужчин, видевших в женщинах только возможность поразвлечься. Еще женщины вынашивали им детей. Чем могущественнее мужчины, тем более красивы и многочисленны их женщины.

– А какие банкеты он дает! – продолжала рассказывать Зулейка, с первого дня почувствовавшая, что Айша никогда не станет претендовать именно на ее положение в доме, поэтому позволявшая себе свободно сплетничать с новой рабыней господина. – В доме муравья и капля росы – уже наводнение, но здесь вино льется потоком, словно для гигантов. Хэй, сколько кувшинов они осушают в саду! Там же жарятся фазаны, куски мяса газели, целые горы риса с шафраном, большие блюда деликатесов, достойных самого султана, и горы дынь, напоминающие по размеру груженого верблюда, охлажденные на снегу, доставленные с горных вершин! Они едят и говорят и сидят там, пока звезды не исчезают с небосклона.

– Вах! По твоим рассказам, они вкушают пищу столь ароматную, сколь сады в Неджде. Но о чем же они говорят, если сюда не приглашают ни одной девушки?

– О, об кос…реаграфии, о при…змах и тому подобном. Моя душа, они используют столь могущественные слова, и правду скажу, мой мозг не в силах понять и запомнить их.

Айша подумала, что любые мозги вздуются волдырями, если попытаются разобраться в подобном. Ей никак не удавалось достичь даже Зулейкиного понимания всех этих тайных премудростей.

По правде говоря, она чувствовала различие между собой и этими персами. Все они, от полуслепого стражника у ворот до горбуна, который приезжал и уезжал на белом осле, жили благодаря милости их господина. Они говорили больше, нежели спали, и они спали больше, нежели работали. Никто в этом доме не понукал ими с кнутом в руках и не следил за тем, как они работают.

В саду работало двадцать человек, от самого главного садовника до самого последнего подметальщика. И все же они редко чем были заняты. Больше сидели и обсуждали, как идут дела в саду и как складывается их собственная жизнь. Со своей террасы на крыше «пантера», так назвал ее слуга, который сопровождал ее с торгов и привез это прозвище вместе с ней в дом, могла слушать их разговоры.

– О, Али, недавний дождь обнажил камни на клумбе с лилиями. Пора бы вскопать клумбу…

– Разве ты не знаешь, Хусаин, что это надо делать тогда, когда луна находится перед равноденствием? Кроме того, это – работа Ахмеда, а по воле Аллаха он лежит больной…

– Господин станет сердиться, если клумба останется необработанной…

– Это правда. Хорошо, я потороплюсь и уберу камни и листья и все глубоко вскопаю… завтра.

Но наступало завтра, и Али ждал, пока появится сын Ахмеда, чтобы починить мотыгу, сломанную еще прошлой осенью.

– О, Хусаин, надо бы засыпать гравием ямы, появившиеся на дорожке, ведущей к помосту. Наш хозяин может споткнуться, и тогда случится беда… да не допустит этого Аллах…

– Как же я могу заняться этим, когда я подрезаю плетни у вьющихся роз?

Надо сказать, Хусаин на самом деле вовсе и не подрезал розы. Он всего лишь срезал несколько роз, которые отнес дочери мельника из деревни. Но он искренне собирался заняться этим. Он и правда хотел подрезать, привести в порядок и подвязать все цветущие розовые плети, и он непременно приступил бы к этой работе, но только завтра.

Если же садовники хоть немного работали с утра, уже в полдень они спали в тени кипарисов и всю дневную жару проводили там, в то время как мухи жужжали над оставленными на солнце садовыми инструментами. Но и проснувшись, они чувствовали себя слишком разморенными, да и солнце еще слишком уж жгло, чтобы возобновлять прерванную работу, которую, впрочем, они спокойно оставляли на привычное для них «завтра».

И все же, несмотря на подобную «работу», сад стоял весь наполненный ароматом роз, и под пологом, образованным его листвой, царила благословенная тень. Айша любила дремать в саду, ожидая там прибытия Омара.

Но когда ее новый хозяин наконец въехал в ворота и стражник, стоявший у ворот, надел свою лучшую одежду, все садовники, даже Ахмед, жаловавшийся на болезнь, стремительно схватились за садовые инструменты, изображая, что только что прервали свой прилежный и тяжелый труд. И на кухне у Зулейки закипела работа: все пыхтело, варилось, кипело и булькало, словно в аду. Айше больше не удавалось выходить в сад. Омар прибыл в сопровождении полудюжины гостей, и дни шли за днями, а хозяин Каср-Качика только и делал, что развлекал своих гостей. Кто-то из них уезжал, но им на смену приезжали все новые гости, и Айше волей-неволей приходилось коротать день за днем в своих комнатах и на крыше, надевая свой самый тяжелый чаршаф, и гадать, не забыл ли вообще Омар об ее существовании.

Она не могла заговорить с ним, тем более что в доме были другие мужчины. Она вообще не могла покинуть отведенную ей женскую половину. И в конце концов, она была всего лишь только недавно купленной рабыней и не посмела бы послать ему записку через Зулейку. Он, должно быть, видел ее издалека, когда она сидела на крыше, и, возможно, он уже пожалел, что купил ее, и, видимо, собирался продать ее снова.

Айша обдумывала происходящее долгими часами, но омывала свое тело и смазывала его маслами и благовониями и тщательно красила ногти. Она испытывала некоторую робость перед Омаром, но ей не хотелось снова быть выставленной на продажу, и она твердо настроилась, что, если ей представится случай показаться ему с открытым лицом хотя бы на одно мгновение, он уже не станет больше пренебрегать ею.

Ну а пока ей оставалось только подслушивать все разговоры в саду под террасой, ведь то была единственная привилегия женщины начиная с того дня, когда Аллах наградил Еву разумом.

Мужчины приступали к празднеству в часы, когда уже зажигались лампы, и тогда девушка вся превращалась в слух, а надо сказать, что Айша обладала тончайшим слухом и ловила каждое сказанное слово, пытаясь определить, что собой представляют гости ее хозяина.

Среди них был один седовласый купец-армянин, по имени Акроенос, который ей сразу понравился. С Омаром он беседовал отдельно о бирюзе, добывавшейся на шахтах, о караванах, груженных слоновьими бивнями, и прибылях, исчисляемых тысячами динаров. Айша прекрасно разбиралась в услышанном; она поняла, что Акроенос выполнял для Омара деловые операции и что Омар обладал большим богатством. Деньги, уплаченные им за нее, оказались для него не больше тех, которые он подал бы нищему. Тем лучше…

А вот какой-то поэт с намазанными маслом волосами, по имени Му'иззи Прославитель, ей не понравился. Он воздавал хвалу Омару без всякой меры, утверждая, что царский астроном достиг тройного совершенства, в науке, называемой математикой, в изучении звезд, а кроме того, как он, Му'иззи слышал, в искусстве сочинения музыки. А разве каждое дитя ислама не изучало книг Омара, приходя в школу? Но Айша про себя отметила, что слова, как бы сладко они ни звучали, стоили слишком мало.

Однажды Му'иззи торжественно прочитал оду собственного сочинения:



Воплощение красоты, чье возлюбленное

присутствие рядом со мной здесь…

И если твои темнеющие локоны

не согрешили против твоего лица,

Почему же ниспадают вниз,

впавшие в немилость твоей головы?

Все же если грех попутал их,

то почему же они остаются жить в небесах,

Ведь доля грешника – не рай, но ад?[32]

Эти строки показались Айше довольно благозвучными. Когда Му'иззи с тревогой спросил мнение Омара, хозяин Каср-Качика ответил:

– Теперь я вижу, почему ты – дворцовый поэт.

Той ночью Му'иззи слишком много пил и обсуждал с суфием, следовало ли ему употребить в своей оде слово «вьющиеся» вместо «темнеющие». Речь суфия изобиловала странными словами наподобие «бытие» и «небытие», «вселенская любовь». Айша мало обращала внимания на него, но напрягла слух, когда Му'иззи закричал, что он расскажет всем о тайне, сопровождавшей прием в его собственном доме.

– То была шутка, о мои собратья по вину, и какая шутка! В мой дом и мой бедный сад, всего лишь жалкую тень этого украшенного луной рая, я собрал молодую знать, вернувшуюся с игры в поло. Когда мы немного поели и выпили, но совсем не такое возвеличивающее дух вино, как мы пьем здесь, я хлопнул в ладоши, чтобы привели танцовщиц. Но то были вовсе не девушки-танцовщицы. Я нанял юных мальчиков, прекрасных, как молодая луна, и нарядил их в одежды танцовщиц. Даже на ногах позванивали браслеты, а головы их были накрыты покрывалами. И вот они станцевали, а затем убежали, я же шепотом предложил своим гостям поймать их, если сумеют. Все они исчезли в темноте, я же остался, ожидая, когда же мои гости прибегут обратно, обсуждая шутку, которую я сыграл с ними. Но верите ли, никто не вернулся. Целый час прошел, прежде чем появился один из них.

И Му'иззи засмеялся, откинув назад голову. Айша смотрела на Омара, который не проявлял ни признаков неудовольствия, ни того, что рассказ пришелся ему по душе.

Арабская девушка закипела негодованием. Так много мусульман забавлялись с мальчиками и теряли всякий интерес к женщинам. Она вспомнила, как нашла пустынной женскую половину Каср-Качика, да и Зулейка уверяла ее, будто ее господина быстро утомляли поющие девушки из города. Хотя в доме не видно было и следов безбородых юнцов, тем не менее Айша воспылала ненавистью к Му'иззи и стала проклинать придворного поэта.

Среди гостей присутствовал индус, тихий и молчаливый как тень, который шептал своему собеседнику, будто тайное знание досталось Омару из прошлой жизни души его, о чем сам звездочет даже и не подозревает.

Для Айши это ничего не значило, она лишь смутно догадывалась, что этот индус по духу и верованиям близок с юношей с бесстрашными глазами, который пришел во дворец в одной лишь арабской накидке из верблюжьей шерсти и босиком. Они звали его Газали, мистиком.

Когда Газали говорил с Омаром, они вдвоем прохаживались по саду, и девушке с трудом удавалось хоть что-то расслышать. Но и в услышанном она едва улавливала смысл. До нее доносились обрывки странных речей о покрове Незримого, который люди не в состоянии снять.

– Если бы мы могли видеть небеса таковыми, – говорил Омар, – как они есть на самом деле, пред нами предстала бы обновленная Вселенная. Ах, мы бы покончили со старым и удовлетворили бы глубоко запрятанную в сердцах жажду нового.

– Но покров не может быть поднят, – отвечал Газали, – пока мы не достигнем совершенства в нашей любви ко Всевышнему…

Однажды, когда Омар поднес кубок с вином к своим губам, мистик вскричал:

– Вино – это проклятие!

Омар выпил, поставил пустой кубок и с легкой улыбкой промолвил:

– Не поноси вино. Его горький привкус напоминает мне о моей судьбе.

Его судьбе! Айша, уже ревновавшая Омара к Газали, ждала продолжения. Но дальше эти двое лишь продолжили разговор, в котором Газали пытался объяснить, что, несмотря на существование в мире множества религий, на самом деле существует лишь один бог.

– Даже сам ислам – разделенный дом, поскольку и среди нас есть ортодоксальные правоверные, и суфии, восстающие против ортодоксального, и последователи Али, а также те, кто ждет прибытия нового пророка Махди. Все они верят, все правоверные, но все же все они следуют различными дорожками. Вот вам история про слона… В Индии случилось так, что хранители слона пожелали показать его любопытным. Но сделать это решили в темном месте. Жаждущие прибыли, но увидеть ничего не смогли и стали щупать слона, чтобы понять, какой же он. Один положил руку на хобот и сказал: «Это существо подобно водяной трубе». Другой, ощупывавший ухо, сказал: «Истинно, он похож на опахало». Третий же наткнулся на ногу слона: «Нет, вне сомнения, он как столб». Но стоило хотя бы одному из них принести свечу в это место, и все увидели бы одно и то же.

– Но где же, – спросил Омар, – ты найдешь свечу, дабы осветить мир?

– В видениях мистиков! – вскричал Газали. – Ибо они способны узреть то, что спрятано под таинственным покровом.

– Но кто они? – Омар покачал головой. – Я искал их, но где же они? Они и шагу не ступят в темноту Вселенной, никогда не покидая своего прибежища. Они рассказали старую сказочку и снова отправились почивать на своих ложах.

Несмотря на неприязнь, возникшую у нее к Газали, Айша все же испытывала к нему чувство благодарности. После того как мистик отправился дальше в свои странствия, Омару наскучили и Му'иззи, и другие пирующие. Он подвел к ним белого осла Джафарака, и когда наконец все гости затихли, помрачневший Омар совершенно серьезно заверил их, будто осел предлагал всем собравшимся внять его предупреждению и учесть его горький опыт: в прежней жизни осел якобы был профессором Академии.

После этого все гости разъехались, и Омар пошел погулять в сад, освещенный светом звезд. Тогда-то Айша наконец осмелилась приблизиться к своему хозяину. Она встала около него на колени и прижалась лбом к его руке:

– Мир тебе, мой господин.

– Мир тебе.

– Мой господин, я наблюдала и увидела, что кто-то шпионит за тобой, ползая повсюду, подобно змее. Он прятался прямо здесь, за розами, и снова уполз. Я видела его лицо.

– То был Ахмет, садовник?

– Да, Ахмет. Накажи его!

Для девушки, вскормленной молоком среди пустынных кочевников, шпион был врагом, которого следовало уничтожить, как ядовитую змею.

Омар задумался.

– Нет, пусть он идет к тем, кто послал его сюда, и расскажет им о моей шутке с белым ослом. Если я накажу его и выгоню вон, они пришлют сюда другого шпиона, более опасного, нежели Ахмет.

Айша недоумевала. Выходит, ее господин знал, что Ахмет шпионит за ним. И точно так же, когда Омар впервые увидел ее на торгах, он сразу понял, что она не приходилась дочерью арабскому вождю. Он прочел ее мысли и сейчас, когда она встала подле него на колени, и он погладил ее локоны.

Но Омар в тот момент думал о своем:

– Все они твердят о рае, но разве рай – это не минуты мирного покоя?

Айша не поняла и хранила молчание.

– Вот сад, наполненный тишиной и покоем. И все же даже сюда подсылаются шпионы и вторгаются соглядатаи и бесконечные осведомители… Скажи, Айша, мои слуги добры к тебе?

– О да. А ты скажи, мой господин… может, тебе хотелось бы насладиться звуками моей лютни? Я могла бы спеть для тебя.

– Уже поздно… Не пройдет и часа, как станет светать. Иди к себе и поспи, Айша.

Девушка послушно вернулась на свою половину, но в душе ей стало обидно. Со всеми этими бесконечными разговорами и пиршествами с гостями когда же ее господин обратит на нее внимание? Он погладил ее по голове, словно она была одной из лошадей в его конюшне, и как ребенка отослал спать.

Омар сидел у водоема, погруженный в размышления. Газали был сейчас не старше, чем он, когда они с Рахимом отправились на войну, а Ясми подарила ему розу. Газали переполняла необъяснимая уверенность, присущая юности. Почему закрывается книга юности? Ведь ему, Омару, едва стукнуло тридцать четыре, но он чувствовал, как юность оставила его. Кто знает, как или каким образом? Но книга закрыта, и новая книга открылась перед ним. Жизнь, такая понятная и определенная для Газали, потеряла ориентиры для Омара. Перед аскетом она лежала как незаполненная карта, на которой еще предстояло обозначить дороги. Астроному же она уже ставила барьер за барьером.

– Из него выйдет прекрасный учитель, – подумал он. – А я не могу преподавать.

Поддавшись какому-то порыву, он хлопнул в ладоши. Появился слуга, бежавший к нему от самого дома, и почтительно остановился поодаль от своего господина.

– Принеси мне, – потребовал Омар, – мою шкатулку с камеями и старинными монетами. Она там, в голубой комнате, рядом с китайскими коврами… – он в первый раз взглянул на лицо слуги и, узнав, назвал по имени: – Ахмет.

Когда шкатулка легла на его колени, он отпер ее ключом, который достал из пояса. Он предпочитал держать шкатулку запертой. Он прекрасно знал, что никто из слуг никогда не осмелился бы украсть саму шкатулку, но и Зулейка, и другие служанки подверглись бы соблазну стащить из нее золотые монеты, если бы он оставил ее открытой. Их пальцы ни за что не сумели бы сопротивляться притягательной силе золота. Хотя потом, если хозяин попытается изобличить их в воровстве, они выплачут все глаза.

– Есть еще приказания, о мой господин?

– Никаких… Иди, Ахмет.

Он вынимал по очереди редкие монеты и несколько мгновений внимательно изучал их. Вот византийская монета, с изображением императора и его жены под крестом. Омар мог разобрать греческие буквы. На монете изображался Юстиниан на шестом году своего царствования, но имени его жены на монете не значилось. А вот глиняный оттиск с выдолбленным углублением в форме летящей птицы, которую Омар поднял в руинах города Пальмиры, расположенного в пустыне. Там не так уж давно Зинобия бросила вызов Риму. Какие истории человеческих амбиций должны были бы рассказать эти символы!

Юстиниан восстановил многое из былой мощи Рима, но он умер на бесплодных походах в Азию. Зинобия, как помнил Омар, эта королева караванной империи, была вынуждена уступить наконец римской армии, и ее взяли в плен, дабы украсить ее красотой триумф Рима.

Казалось странным держать в руках эти монеты с вырезанными на них четкими линиями профиля давно захороненных римских цезарей. Только на днях Низам объявил, что самый последний цезарь Константинополя выслал дань Малик-шаху. Выходит, колесо фортуны повернулось, и запад позволил прорвать цепи своей обороны перед торжествующим маршем ислама…

Газали думал, будто он, Омар, пребывал в праздности. И все же все эти семнадцать лет он не прекращал работать за троих, да и теперь Низам выдвигал перед ним все большие требования…

Хорошо бы, кто-то другой, а не Ахмет принес ему эту шкатулку с монетами. Безразличное лицо Ахмета напомнило Омару о постоянном наблюдении за собой, от которого он не мог избавиться, так как его вели и люди Низама, и люди врагов Низама. Если бы он избавил себя от одних наблюдателей, то где-то рядом по-прежнему оставались бы другие. В конце концов, Омар не имел ничего такого, чтобы что-то скрывать. И все же они могли бы оставить ему хотя бы его розовый сад, где он мог предаваться безмятежному одиночеству.

Тут появился другой слуга и пробормотал свою просьбу.

– Нет, я не стану читать никаких писем! Я не стану выслушивать никаких сообщений. И я не желаю, чтобы ужин приносили мне в сад. Уходи с миром, Исхак, и проследи, чтобы никто не входил в этот сад. Забирай эту проклятую шкатулку и иди!

– Но…

– Даже если и шакал проникнет за пределы этой стены, я переломаю тебе ноги.

Стражник принял из рук хозяина шкатулку с монетами, но продолжал стоять, тревожно переминаясь с ноги на ногу.

– Но, господин, там…

– О Аллах! – вскричал Омар столь неистово, что слуга убежал.

Солнце село, и сквозь кроны деревьев поползли сумерки. Последнее дыхание ветерка пошевелило поверхность водоема и стихло… Газали, бредущий один вниз по тропинке с холма к городу, нашел свое счастье в одиночестве. Омара же мучил вопрос, неужели этот мистик менее одинок, чем он, астроном султана, работающий среди людей. Газали делился своими мыслями с дружески настроенными к нему учениками; Омару даже этого было не дано.

Из глубины сумерек послышались слабые звуки лютни и женский голос, поющий песню. Песня о мужчинах, бредущих с войны по дороге в пустыне и набредших на колодец, о том, как их верблюды, нагруженные добычей, становятся на колени перед верблюжьей колючкой, а пленники воинов жалобно и горестно стенают. То была арабская песня, и теперь Омар понял, что она звучит где-то рядом и кто-то нежными движениями перебирает струны.

– Что это? – возвысил он голос.

Из полумрака появилась Айша. Она двигалась с грациозностью лани, сняв с головы чаршаф. Опустившись на колени подле него, она снова склонилась над лютней.

– Это песня рода Софа, – ответила она. – Но это еще не все… она намного… намного длиннее. Мой господин будет меня слушать?

– Я вовсе не об этом. Я спрашиваю, почему ты здесь, Айша? Я ведь отдал четкое распоряжение.

– Но я уже прошла в сад, когда мой господин приказал никого сюда не пускать.

– Хорошо, но сиди тихо.

Айша с покорностью отложила в сторону лютню и подогнула под себя ноги. Казалось, ее вполне устраивало молча сидеть. Однако ее невозможно было заставить замереть. Сначала она откинула за плечи копну темных волос, от которых исходил слабый запах мускуса. Спустя какое-то время она подняла лицо вверх, словно рассматривая звезды. После этого она начала снимать со своих обнаженных рук серебряные браслеты. Всякий раз, когда она делала хоть какое-нибудь движение, она мельком украдкой поглядывала на Омара.

Омар никак не мог восстановить нить своих размышлений. Вместо этого он следил за движениями изящных рук Айши, которая складывала на коленях пирамидку из своих браслетов. Пирамидка оказалась слишком высокой и рассыпалась с серебряным звоном. Девушка испуганно затаила дыхание, словно набедокуривший ребенок. Ее плечо коснулось его губ, и он почувствовал тепло ее кожи под тонкой шелковой тканью. Уже стемнело, и трудно было разглядеть что-нибудь в темноте.

Айша снова занялась своими волосами, и, когда подняла руки к голове, до Омара донесся слабый аромат, который источало ее тело. И хотя девушка так и не произнесла ни слова, она стала частью ночи, окружившей Омара, укрывшей его своим покрывалом от всего, что происходило вокруг. Всего несколько мгновений назад его слова, его мысли имели для него такое большое значение, а теперь они потеряли всякую важность.

Существовали лишь эти едва заметные движения девушки.

Омар коснулся рукой ее колена, и легкая дрожь пробежала по его телу. Не опуская рук, Айша повернулась к нему с улыбкой, чуть тронувшей губы. Он наклонился, чтобы поцеловать девушку, но внезапно она убежала от него.

– Айша! – прошептал он.

Но безмолвная девушка волшебным образом переменилась. Она не была больше покорной рабыней, опасающейся малейшего неудовольствия своего господина. Теперь она принадлежала ночи, став призрачной, неуловимой и непокорной. Когда он последовал за нею, она повернулась и побежала назад, в глубину парка, где росли платаны, сквозь листву которых тускло мерцали звезды.

Случайно его рука поймала ее плечо, затем соскользнула, и пальцы коснулись мягкой груди девушки. Айша высвободилась и исчезла, ее босые ноги бесшумно ступали по земле. Пока они бегали в ночи, желание поцеловать девушку отступило; Омар увлекся погоней, все тело напряглось, кровь стремительно струилась в его жилах.

Потеряв ее, он остановился, тщетно прислушиваясь. В ушах стучало. Неожиданно где-то близко раздался ее тихий смех. Он рванулся на звук, но наткнулся лишь на ствол дерева. Снова Айша дразнила его смехом, и на сей раз он направился к ней медленно, стараясь не шуметь. Она уже приготовилась убежать, когда он стремительно обхватил ее руками.

Мгновение девушка еще билась в его объятиях, но он оказался сильнее и сумел отыскать ее губы. Айша затихла в его руках, их жаркие губы слились в поцелуе. Распущенные волосы девушки ласково щекотали его шею.

Когда Омар взял ее на руки и положил на землю, она не сопротивлялась. Ее руки обхватили его, и она замерла, затаив дыхание, всхлипывая от переполнявшего ее огня.

Спустя полчаса они молча лежали, обмякшие и довольные, но Омар все так же чувствовал частое биение ее сердца. Танцовщицы, которых он знал, никогда не лежали рядом с ним так, в полуобморочном состоянии. Эта дикая арабская девушка по-своему любила его.

Ну а Айша? Что чувствовала Айша? В ту волшебную ночь она переменилась. Внезапно девушка ожила и повернулась к нему. Как маленький ребенок, она стала отбивать такт руками и тихонько запела.

Она рассмеялась, глядя на свое порванное платье, и, взяв его за руку, потянула в сторону водоема, приглашая поплавать вместе.

В свете звезд Омар мог различить очертания ее стройной фигуры, глядя, как она обматывает свои тяжелые густые волосы вокруг головы. Когда Айша вступила в теплый водоем, она с веселым ликованием плеснула в него из пригоршни. Темные воды водоема словно вдруг ожили и наполнились жизнью, когда Айша нырнула в него. Ночь, и вода, и аромат нагретых солнцем роз – все это принадлежало ей.

– О, как хорошо, – тихо прошептала она, – о аллах, как хорошо быть вместе с моим господином.

Но когда они высушили себя и надели одежду, Айша снова переменилась. Она тревожно вскрикнула и присела, напряженно прислушиваясь.

– Какие-то люди идут сюда, – прошептала Айша спустя мгновение. Омар ничего не слышал. – Вон там, взгляни! Ай, они обнажили свои мечи.

Взглянув туда, куда указала девушка, Омар заметил сквозь листву свет факела, который отражался на яркой стали, и слышно стало треск кустарников, по мере того как люди с факелами приближались к ним.

– Ты совсем не вооружен! – вскрикнула девушка. – Быстрее беги к дому и разбуди стражников!

Омар, однако, не испугался этого ночного нападения. Он выждал, пока мужчины не вышли на открытое пространство, и узнал в них Исхака, своего стражника, стоявшего на воротах, и четырех своих охранников. Все еще полная опасений, Айша накинула покрывало и ускользнула в розовые кусты.

Исхак продолжал двигаться к водоему, пока не увидел Омара, и облегченно воскликнул:

– Ойа, ходжа! Мы услышали, как кто-то двигается среди деревьев. Мы подумали, что воры окружили тебя, мой господин. А потом чье-то тело сбросили в воду, и я сказал этим невежам: «Скорее, мы должны быть там. Аллах не допустит, чтобы нашего господина убили!»

Омар вспыхнул от гнева:

– Выходит, стоит мне уединиться в саду с женщиной, как все слуги и домочадцы должны принять в этом деятельное участие, слетевшись, словно пчелы на мед?

Выхватив кривую саблю у ближайшего стражника, Омар стал плашмя бить ею Исхака по плечу до тех пор, пока у того не хлынула кровь. Громко стеная, Исхак покорно подставлял свое тело под удары. Он понимал, что вторгся туда, где была женщина господина, и полностью заслужил наказание. Слуга радовался наказанию, которому подвергался сейчас. Это означало, что господин простит его и не подвергнет более жестокой каре, не прикажет срывать ему кожу со ступней. Другие слуги, тайком пряча в ножны свое оружие, также были довольны. Ведь, выместив свой гнев на Исхаке, их господин мог забыть о других. Однако и Исхак, и все остальные не сомневались в правильности своего решения отправиться в сад выручать из беды господина.

Уже через минуту Омар опустил руку и расхохотался:

– Идите теперь, о вы, безголовые олухи. Но помните, впредь этот сад – харам – запретный для всех вас, мужчин.

– Клянусь головой, – ответствовал Исхак, вытирая кровь с губ. – Но как же, о господин, как же быть с садовниками, с Хусаином, Али и Ахметом…

– Пускай они бьют мух в конюшне. Все равно в саду от них мало толку.

Когда охранники поспешно ушли, из укромного уголка сада появилась смеющаяся Айша:

– Как хорошо, что твои слуги большие лентяи. Было бы намного хуже, появись они здесь чуть раньше.

На несколько недель Омар совершенно забыл о своих записях и переписке. Он ни о чем не думал теперь, кроме Айши. Отныне она могла свободно гулять по саду с открытым лицом, и каждый вечер девушка придумывала нечто совершенно новое, чтобы доставить ему удовольствие.

Омар даже не пытался делиться с ней своими мыслями, но именно это странным образом еще крепче привязывало его к Айше. Она как-то сразу поняла, что Палаточник стремился убежать от своих собственных размышлений. В некоторых вещах она оказалась намного мудрее и опытнее своего хозяина, и ее основная мудрость состояла в умении хранить молчание и ни о чем не заговаривать.

В ее отношении к нему сквозило материнское начало. Но было в ней и нечто необузданное, горячее, неистовое. Домочадцам Омара очень скоро стало ясно, что эта арабская девушка стала любимицей их господина.

Даже поднос с едой для него Айша сама шла готовить на кухню. Только однажды Зулейка попыталась отстоять свое право на эту почетную обязанность.

– С тебя достаточно того, – спокойно отвечала Айша на притязания кухарки, – что ты подкармливаешь с господской кухни весь свой выводок… и всю свою родню. Даже твои двоюродные сестрицы выходят из кладовой с кусками мяса, спрятанными под полой, да, и этот рябой любовник твоей старшей дочери питается на кухне. А дочь твою давно бы следовало выдать замуж, чтобы она не слонялась вдоль дороги. Отныне только я буду заботиться о пище моего господина и постараюсь забыть обо всем этом.

С тех пор Зулейка отводила душу, бормоча про себя что-то о невыносимом характере рожденной среди песков пустыни бродяжки.

Именно эта непохожесть девушки на всех, кого знал Омар, и ее отстраненность от них больше всего пришлись ему по душе. Только в его присутствии Айша оживала и становилась сама собой. Но хотя он знал уже каждую жилку на ее тонкой шее и каждый изгиб ее стройного тела, он никогда не знал, о чем думает эта девушка. Лежа подле него, даже тогда, когда их дыхание сливалось в одно, все равно она, полуприкрыв глаза, казалось, вслушивалась в какие-то далекие звуки, которые ему не дано было слышать.

Она постоянно удивляла его. Как-то она спокойно поинтересовалась, хотел бы он, чтобы ее комнаты охранял евнух.

– Конечно нет, – ответил он.

– А как же тот, который сейчас сидит в коридоре?

Айше немного льстило признание важности ее персоны, подчеркнутое присутствием стражника-евнуха. Она знала, что так было принято в знатных мусульманских домах. Однако она испытывала некоторую неловкость, когда ее повсюду в течение всего дня сопровождал евнух.

Выйдя во внешний коридор, Омар заметил там незнакомого человека, сидящего около стены напротив двери. Худой чернокожий человек в красном халате встал при его приближении и сложил руки в почтительном приветствии.

– Кто ты?

– С вашего разрешения, о Защитник Бедняков, мое имя Замбал-ага, и это Исхак прислал меня служить в этом доме.

Высокий голос и тусклые глаза убедили Омара в том, о чем Айша догадалась с первого взгляда.

– Иди за мной, – сказал Омар.

В воротах он позвал Исхака, голова которого все еще была перевязана.

– Когда это я приказывал тебе нанимать евнуха для половины ханумы?

Исхак укоризненно взглянул на своего господина:

– Но я же знал, что внимание моего господина занято иным, вот я и взял на себя труд предугадать твою волю, господин, и привел сюда этого человека.

– Что ж, хорошо, теперь тем же путем отошли его назад.

– Но… господин, сад большой, и он не весь может просматриваться из дома.

– Отошли его.

Одна мысль о том, как Замбал-ага начнет охранять сад, вызывала у Омара неприязненное чувство. Кроме того, Айша никогда не росла среди евнухов, и он не испытывал никакого желания приставлять к ней шпиона.

Исхак почувствовал себя оскорбленным и, решив восстановить свою значимость в глазах Замбал-аги, переменил тему:

– Сегодня уже пошел двадцатый день, с тех пор как письмо от достопочтенного Низам ал-Мулка ждет ответа, хотя я и говорил тебе, о господин, о его срочности. Гонец очень спешил доставить его. Я не спускаю с него глаз, ведь Низам ал-Мулк пишет только по очень важным делам. Принести его сейчас?

Омар совсем забыл об этом письме. Вскрыв письмо, он стал читать его, прикусив губу.

«Бисмилля, ар рахман ир рахим, – начиналось письмо. – Во имя Аллаха всемилостивейшего и милосердного, сейчас же и без всякого промедления отпиши Малик-шаху, уверяя его, что положение звезд на небе неблагоприятно для его возвращения в Нишапур. Я настоятельно желаю, дабы он продолжил войну на землях к северу от Самарканда. Я получил донесение из его лагеря, что он подумывает о возвращении в Хорасан и роспуске половины своего войска вплоть до весны».

Омар снова перечитал письмо с начала до конца, затем разорвал его на кусочки. Слишком рискованно было облекать подобные слова в строчки письма, Низам знал это, как никто другой. К тому же астроном и без того делал больше ложных предсказаний по указке Низама, чем ему хотелось бы.

И если Великий визирь пекся лишь об интересах государства, все же Малик-шах оставался султаном. Султан провел большую часть последних лет в воинском седле. И если он желал мира этой зимой, почему же следовало препятствовать этому его желанию? Если бы сейчас Омар находился в Нишапуре, он, возможно, рассудил бы иначе.

Но здесь, в этом саду, где он имел возможность вести беседы с Газали, где он познал вкус счастья с Айшой, и… Приказав Исхаку принести ему бумагу и сургуч, он написал в ответ Низаму только одно слово: «Нет». И поставил под ним свою подпись – «Хайям». Свернув бумагу, он запечатал ее своей печатью.

– Пошли это с нарочным к достопочтенному Великому визирю, в Нишапур.

– Сейчас, – подал голос Замбал-ага, – Великий визирь в Рее, занят подавлением религиозного восстания.

Рей находился далеко к западу от Нишапура, больше недели пути верхом на большом скаку.

– Выясни, где он находится, и направь письмо к нему.

– Будет исполнено. – Исхак с любопытством повертел послание в своих скрюченных руках. – И все же – это до странности короткое письмо, о мой господин, и…

– Дабы удовлетворить твое любопытство, скажу: там всего одно слово, и слово это – «нет». А ниже стоит моя подпись – «Хайям». Не посылай Ахмета, – задумавшись, добавил Омар, уже машинально.

Направляясь к дому, он остановился подле костра, разведенного у дороги. Этот небольшой костер поддерживали три главных садовника – Хусаин, Али и Ахмет, на корточках примостившиеся вокруг огня. Они встали при его приближении, сложив руки в почтительном приветствии.

– Да принесет тебе этот день радости, о господин, – произнес Хусаин.

Омар бросил в пламя костра все, что осталось от письма Низама, и стал ждать, пока все клочки бумаги не обуглились, и затем отправился дальше. Три садовника наблюдали за ним с большим интересом, а когда снова уселись подле костра, у них появилась новая тема для разговора.

– Вне сомнения, – важно произнес Хусаин, – то было послание необычайной важности. Какой прекрасный почерк!

– И печать, – глубокомысленно вступил в разговор Али, – была красная. Такая же красная, как на печатях Низам ал-Мулка. Посмотрите, от нее в костре словно капли крови.

Они не отрывали глаз от темно-красных капель, которые исчезали в пепле. Спустя какое-то время Ахмет поднялся и долго бродил по окрестностям, пока не наткнулся на Замбал-агу, уже связывающего узел со своими вещами, готового отправиться в путь.

Ничто, казалось, не беспокоило Айшу. Когда Омар спросил ее, неужели ей ничего не хочется, она немного подумала, потом призналась, что ей хотелось бы немного нового шелка на платье и серебряную нить, чтобы вышить его, и кувшинчик с мускусом с небольшой добавкой амбры и масел. И это все. Когда он подарил ей полированный золотой обруч на голову, она вскрикнула от восторга. И почти час придумывала себе все новые прически, по-разному закрепляя на волосах этот обруч, и изучала свое отражение в серебряном зеркале. Время от времени она вытягивалась на ковре подле него и, глубоко вздохнув, засыпала так же легко, как ребенок. К добродушным и медлительным персам, которые служили в доме и вели хозяйство, она испытывала лишь спокойное презрение.

– «Завтра»! – восклицала она. – У них всегда все «завтра». Они все время говорят о случившемся «вчера» и всегда все делают «завтра».

– Но они счастливы.

Айша об этом не подумала. Они жили совсем другими эмоциями: они легко начинали смеяться и так же легко начинали плакать.

– Ну а ты, Айша, – настаивал он, – сама живешь только сегодня?

– И только тогда, когда ты рядом, – ответила она, внимательно глядя ему в глаза.

В такие моменты Омара одолевали воспоминания о Ясми. Что-то во взгляде Айши и в ее привычке стремительно поворачивать голову напоминало его умершую жену. Омар понял, что все эти годы, сам того не подозревая, бессознательно искал Ясми. Она умерла так внезапно, и боль от ее потери, которой он ни с кем никогда не делился, даже с Джафараком, иссушала его, словно жар от пламени. Теперь боль ушла далеко, словно он воскрешал в памяти только красивый сон, не имевший никакой связи с реальной жизнью.

С Айшой он не мог снова испытать такое же счастье, как с Ясми, счастье сродни боли. Айша давала ему покой; ее любовь оказалась похожей на цветущий розовый сад, окруженный стеной, где розы цвели и опадали, осыпая лепестками землю, равнодушные к всему, к времени, к людской суете и шуму. Тем не менее память о Ясми прокрадывалась и в этот сад.

Однажды, когда Айша играла на солнце со своим любимым золотым обручем, он гневно воскликнул:

– О любимая моя глупышка, почему ты не сотворена из золота, ведь никто не станет вдыхать в тебя новую жизнь, после того как тебя похоронят!

Как ни странно, она залилась смехом. Она весело и радостно взглянула на свои тонкие руки:

– Ну разумеется, я не из золота. – Она задумалась, больше озадаченная вспышкой гнева Омара, нежели вникая в смысл сказанных им слов. – Мертвые, – спустя некоторое время, сказала она серьезно, – мертвы. Им уже не измениться.

– Им не измениться больше, – повторил он.

Многие годы он бился над истиной, которую эта рожденная пустыней девочка выразила так просто. Мертвые уже никогда не вернутся к жизни на эту землю. Они превратились в пыль и высохшие кости, захороненные в земле. И все же память о Ясми никогда не умрет. Порой, когда он сильно уставал, ему казалось, что, если он поднимет голову, он сумеет увидеть, как она идет по дорожке к «Обители звезд» и ее чаршаф развевается на ветру.

Две недели спустя у ворот Каср-Качика на взмыленной лошади, бока которой он яростно пришпоривал стременами, появился нарочный, привезший послание от Низама, в котором тот вызывал к себе Омара. Великий визирь требовал, чтобы Омар незамедлительно отправлялся в Рей, проявив всю возможную поспешность.

Когда на следующее утро Омар стал прощаться с Айшой, ее глаза наполнились слезами. До этого она несколько часов умоляла его взять ее с собой.

– Да хранит тебя Аллах, – прошептала она. – И не ходи среди незнакомцев без оружия.

У ворот Исхак вышел вперед, чтобы поприветствовать его, и ему показалось, что Омар заметил, как за углом мелькнул и исчез белый тюрбан и красный халат давно уволенного Замбал-аги. Ходжа резко осадил лошадь.

– Что это значит, Исхак? Почему этот черный евнух все еще слоняется здесь?[33]

Исхак смиренно сложил руки:

– После последней молитвы вчера вечером я услышал, что Защитник Обездоленных отправляется в Рей. Только Аллах знает, когда он возвратится. А разве не я защищаю честь его дома?

– Ну?

– Ни одну женщину не стоит оставлять без присмотра. Несомненно, никто не позволит такой юной женщине одной гулять в таком большом саду. Ну а поскольку Замбал-ага был не так далеко, я и подумал…

– Один из вас, – Омар повернулся к стражникам, сопровождавшим его, – пусть отыщет этого евнуха. Возьмите лошадь из конюшни и сопроводите его в Нишапур. Там, на базаре, отпустите на все четыре стороны и проследите, чтобы нога его никогда больше не ступала за эти ворота.

Он не желал уезжать, оставляя Айшу под присмотром тюремщика в ее саду.

В течение трех дней он беспрерывно двигался на запад по караванной дороге, останавливаясь на ночлег в караван-сараях. Чтобы не терять времени, он не стал заезжать в Нишапур, где могла собраться толпа народа, чтобы приветствовать царского астронома. Поскольку Малик-шах большую часть времени проводил за пределами страны, а пожилой Низам запирался в своем кабинете, где корпел над бумагами, люди Хорасана прибыли туда, чтобы взглянуть на великолепного царского астронома, этого представителя власти.

Когда на третью ночь они остановились на ночлег, к Омару подъехал всадник с ястребом на руке и почтительно поприветствовал:

– Да будет сопровождать тебя успех на твоем пути, ходжа! Вот смотри, это талисман. – Незнакомец вытащил из пояса маленькую серебряную трубочку, не толще, чем острие пера. – Час назад я выпустил моего сокола вон в той долине. Я намеревался поохотиться на цапель у реки, но вместо этого сокол выбрал себе в жертву голубя, летящего на запад. Вот держи, голубь оказался почтовым, и я нашел эту трубочку с бумагой, привязанную к его ноге. Читай! Вдруг тебе что-нибудь грозит?

Клочок бумаги величиной с палец, всего с одной строчкой на нем. «Омар Палаточник находится на дороге к Рею». Вместо подписи стояло число.

– Ничего страшного, – заверил Омар взволнованного соколиного охотника. – Голубь летел на запад?

– Как стрела в лучах солнца. И затем я услышал о твоем появлении здесь, о ходжа, именно на этом месте я сказал своим спутникам: «Воистину, ничто в мире не происходит без воли на то Аллаха».

Омар вертел в руках тонкую трубочку, раздумывая, от кого послание и кому предназначалось. В голову не приходило ничего конкретного. Только почтовый голубь знал, откуда он летел и куда направлялся, но голубь не мог ничего рассказать. От трубочки исходил слабый запах мускуса. Только люди его дома в Каср-Качике знали об его отъезде в Рей, а около Нишапура он старался проехать незамеченным.

Возможно, это один из шпионов Низама послал голубя. Кем бы ни был этот отправитель, он ожидал, что либо получатель узнает его почерк, либо определит его по номеру. У Омара не имелось ни одного шанса, чтобы обнаружить правду.

Но импульсивно он сложил трубочку и бумагу и спрятал в кошелек. Ведь по какой-то случайности, одной из сотни, голубь принес это послание к нему.
 

* * *
Вы читали главу из книги Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".
Это большое художественное жизнеописание Омара Хайяма – персидского философа, ученого, государственного деятеля и поэта, обессмертившего свое имя и время, в котором жил, в своих непревзойденных стихах. Будучи астрологом при дворе Мелик-хана, Омар Хайям успевал заниматься астрономией, алгеброй, геометрией и сочинением своих удивительных четверостиший (рубаи), в которых философская глубина уживалась с иронией и лиричностью. Каким же был этот человек - Омар Хайям? В каком мире он жил? Какие люди его окружали? Отвечая на эти вопросы в своей книге, Гарольд Лэмб воссоздает атмосферу средневекового Востока, где прекрасное и страшное слито воедино.

Спасибо за чтение.

.......................................
© Copyright: Гарольд Лэмб - Омар Хайям 

 


 

   

 
  Читать текст книги: Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".