на главную
содержание
  
предисловие
   
часть 1  -  глава 1
   
часть 1  -  глава 2
 
часть 1  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 1
 
часть 2  -  глава 2
 
часть 2  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 4
 
часть 3  -  глава 1
 
часть 3  -  глава 2
 
часть 3  -  глава 3
  
часть 3  -  глава 4
  
часть 3  -  глава 5

часть 4  -  глава 1
 
часть 4  -  глава 2
 
часть 4  -  глава 3
 
часть 4  -  глава 4
 
часть 5  -  глава 1
 

   
омар хайям лучшее:
 
хайям омар о жизни

хайям омар о любви

хайям омар  о вине

хайям омар счастье

хайям омар  о мире

хайям омар о людях

хайям омар  о боге

хайям  смысл жизни
 
хайям мудрости жизни
 
омар хайям и любовь
омар хайям и власть
омар хайям и дураки
  
рубаи   100
рубаи   200
рубаи   300
рубаи   400
рубаи   500
  
рубаи   600
рубаи   700
рубаи   800
рубаи   900
рубаи  1000
   

Гарольд Лэмб: Омар Хайям: часть 4 - Гнездо Орла высоко в горах над рекой

 
Часть пятая
Глава 1
Улицы Исфахана в конце южной дороги и подвалы Сына Огня

Для Айши город Исфахан казался сплошным праздником. Шелка на базаре радовали глаз своим неповторимым блеском. Она покупала в больших количествах оранжевый, и фуксиновый, и великолепный пурпурный, в то время как Исхак, присматривавший за ней, ворчал, что это не вписывается ни в какие рамки, когда позволяют симпатичной рабыне делать самой покупки на базаре. Ее слух обострялся, заслышав любую сплетню, передаваемую шепотом, а в Исфахане сплетен передавалось хоть отбавляй. Все это было намного увлекательнее, чем сидеть в одиночестве в пустынном саду. Даже Исхак получал удовольствие от сознания своей важности – он нанял пару стражников, чтобы сопровождать их на всякий случай тогда, когда он не сидел в парадной форме у дверей нового дома Омара.

Его господин стал единственным фаворитом Малик-шаха, и вход в его дом оказывался в настоящей осаде от соискателей покровительства. Их лошадей и конюхов можно было видеть с рассвета и до вечерней молитвы. Исхака распирало от счастья, когда он продержал весь день камергера Сипаф-силара, командующего всеми армиями империи, пришедшего с просьбой, пока Омар не закончил чтение одной из своих книг.

– Не вытягивай ноги дальше своего коврика, – предостерегал Джафарак привратника, когда Исхак рассказал ему об этом, – а то ты узнаешь, как жалят скорпионы.

– Да ладно, мои ноги никогда не окажутся там, где должна быть голова.

Джафарак проводил время в скитаниях по пустым переулкам, и это казалось Исхаку безмозглым времяпрепровождением, когда у ворот дома Омара можно было делать большие деньги, поскольку каждый исфаканец, который приходил к дому Омара с просьбой, давал небольшую мзду привратнику. Исхак сильно сожалел, что его хозяин уделяет просителям так мало внимания.

Вместо того чтобы полностью игнорировать голытьбу, подыгрывать именитому дворянству и ради выгоды устанавливать связи с купцами, Омар слушал их с безразличием и разговаривал резко и бесцеремонно. Он даже умудрился уверить их, что не является тайным советником, когда все посетители прекрасно знали, что к нему прислушивается даже сам Малик-шах.

– Это все потому, что он не может бросить свою тяжелую работу со звездами, – пришел к заключению Исхак, – он сердится. Вот ведь как, он самый разумный из ныне живущих, а все равно не знает, как ободрить эмира, который хочет купить пост лекаря султана. Валахи, что за несчастье!

Айша не задумывалась над этим, но она инстинктивно понимала, что, если Омар станет обычным царедворцем, Малик-шах перестанет доверять ему столь безоговорочно. По ее мнению, самым правильным было просто получать покровительство человека, который в одночасье мог поставить четыреста тысяч сабель под свои знамена.

Она любила сидеть на затененном балконе их дома, наблюдая за площадью перед домом, когда Малик-шах прибывал посмотреть игру в поло где-то за полдень. Тогда она могла восхищаться тюрбанами высокопоставленных эмиров, кичливо украшенными драгоценными камнями, плащами из дамаста или шитыми золотом, да и самим султаном, сидевшим напротив под атласным навесом, с Омаром, стоявшим подле него. Всадники гоняли мяч, пытаясь попасть в тяжелые мраморные ворота, с криками и звоном, издаваемыми музыкантами, когда игра заканчивалась по единому слову Малик-шаха, – все это, казалось, только усиливало положение Омара. Айша надкусывала обсахаренный имбирь и ревниво наблюдала за другими прикрытыми чадрой женщинами, которые, как ей казалось, ловили взгляды астронома султана.

Только когда она услышала, как он разговаривает с закутанным в шерсть суфием, сидя на крыше в одну из ночей, она запротестовала. Суфий заявил, что во все времена только Аллах знал, чему суждено быть.

– Следовательно, он знал, что я буду пить вино, – сказал Омар. – Тогда мне не остается ничего иного, как подчиниться ему.

Это напугало Айшу, и, когда суфий ушел, она подошла к Омару и прижалась щекой к его рукам:

– Ты плохо себя чувствуешь, о мое сердце, если высмеиваешь то, что предначертал Аллах. Посмотри на благополучие и роскошь, которые он обрушил на твою голову.

Он сразил ее своим взглядом – рабыня испугалась его демонического взгляда.

– Когда ты умрешь, Айша, сможешь ли ты забрать это богатство и роскошь с собой?

– Я не знаю, – ответила она, задумчиво трогая пальцами серебро на своих запястьях.

– Радуйся тому, что у тебя есть сейчас, поскольку, поверь мне, второй жизни не будет.

Губы ее дрогнули, и она сдержала всхлипывание.

– Не переживай, Айша, – он взял ее за подбородок, – я не променяю тебя на все обещания рая.

– Даже на призрак, который ждет на плоту на озере?

– На кого? О… – Омар задумался и покачал головой. – Даже на нее.

Вдохнув удовлетворенно, Айша провела пальцем по его лбу, носу, губам. Но она продолжала ежедневно посещать самую большую мечеть и молиться. В глубине души она надеялась, что после того, как окончится ее жизненный путь здесь, на земле, ей будет позволено встретиться с Омаром в раю. Мысль, что неверная, сотканная из мечты златовласка, может ожидать его у порога рая, чтобы заключить его в страстные объятия, наполняла ее беспричинным гневом.

Малик-шах не проявлял стремления освободить Омара от необходимости присутствовать на государственном совете. После смещения Низама султан сконцентрировался на постижении административных знаний под руководством своего астронома. Он полагал, что рост могущества империи и его собственные победы были достигнуты благодаря предсказаниям Омара. Без сомнения, в основе его деяний лежало провидение Всевышнего, но чтение по звездам определяло для него, что он должен делать.

– «Провидение доступно Аллаху единому», – прочитал он вслух однажды в Коране. – И здесь еще сказано: «И хотя мы посылаем ангелов к ним, и духи умерших говорят с ними, но не верят они, пока Всевышний не повелит им».

– Но если мне не суждено читать знамения правильно, о повелитель Востока и Запада, – что из того? У человека только одни глаза, чтобы видеть, и он может часто ошибаться.

Малик-шах задумался и покачал головой:

– Сила Кааба, мне не следует этого бояться. Предсказатели со скудным умишком могут ошибаться, но ты достаточно преуспел в познании звезд. Каким образом может случиться, что ты ошибешься в простом их осмотре?

Малик-шах просто выкинул эту тему из головы.

– Гляди, здесь написано, что даже у пророков есть враги, дьяволы и джинны, которые живут среди людей. Я, который является просто султаном, по воле Всевышнего имею намного больше врагов. Поэтому я больше нуждаюсь в правильных предсказаниях.

Закрыв тяжелые страницы Корана и приняв молчание Омара за знак согласия, он задумчиво добавил:

– Рядовой астролог мог бы быть подкуплен, чтобы сказать неправду. Такие мысли время от времени приходят мне в голову. Но я знаю, что целая башня золота не заставит тебя сказать «да», когда ты считаешь «нет».

Омар молчал. Никакие аргументы были не в состоянии поколебать веру султана в звезды.

– Низам ал-Мулк никогда не предавал вас, мой господин, – произнес он решительно.

– Низам забрал в свои руки слишком много власти, принадлежащей трону. – И, как будто что-то вспомнив, Малик-шах перевернул страницы Корана и вынул небольшой клочок бумаги. – Это касается тебя, – добавил он.

На клочке бумаги было короткое послание, выполненное красивым, но торопливым почерком: «Если Палаточник напялит на себя одежды пророка, внимательно присмотрись, не шакал ли это в шкуре льва».

– Мне нет необходимости присматриваться к тебе, – заметил Малик-шах прежде, чем Омар смог что-либо вымолвить. – Я знаю тебя очень хорошо. С той битвы у Маласгирда наши судьбы переплетены слишком тесно.

Забрав назад послание, он смял его сильными пальцами. Затем разгневанно со свистом швырнул его в жаровню.

– Шпионы! – закричал он. – Хочу переловить их всех в своих владениях, а Низам утверждал, будто они – мои глаза и уши. Они сидят среди моих военачальников и стоят с моими слугами. Выходит, и те, кто боится меня и организует заговор против трона, также платят моим шпионам, чтобы те хвалили их мне. О-алла, те, кто действительно любят меня, тем не приходит в голову платить им. В течение длительного периода времени я слышу много хорошего о моих врагах и почти ничего о друзьях. Но до этого мига никто не осмеливался пачкать твое имя.

– Я сам виноват! – выкрикнул Омар. – Мне нечего здесь делать. Позволь мне вернуться в «Обитель звезд»!

Малик-шах удивленно посмотрел на него:

– О-алла, ты мне нужен здесь.

– К тому же я почти закончил новую работу. Я открыл нечто новое в строении Вселенной.

– Ха! Новую звезду! – Султан обрадовался и подался вперед, чтобы взять с блюда, стоявшего перед ним, кисть отборного винограда, смоченную в вине. Виноград он передал Омару – знак высочайшего одобрения. – Истинно, наше владычество да укрепится твоей мудростью.

– Это не новая звезда. Я доказал, что Земля вращается во Вселенной и вокруг своей оси.

На мгновение Малик-шах оцепенел от ужаса. Затем он кивнул понимающе:

– Кто защищен от подобных затмений разума? Мне самому однажды приснилось, что я падаю, падаю. Земля уходит из-под ног, и я падаю в пустоту. Не думаешь ли ты, что это дьявольское знамение?

– Тот сон? Нет, звезды благоволят вашему знаку. Не беспокойтесь.

Омар хотел поведать Малик-шаху, как он годами проверял свою теорию, что Земля, оставив все остальные планеты недвижимыми, вращается раз в сутки вокруг своей оси. Таким образом, вместо того чтобы быть больше Солнца или Луны, она в действительности является маленькой крупинкой во Вселенной. Но Малик-шах никогда бы не поверил. И он начал медленно есть виноград, восхищаясь вкусом ягод.

– На днях, – подвел черту их беседе султан, – я созвал на свою большую охоту более девяти тысяч человек. Я вот думаю, правильно ли это – держать в услужении так много душ, принадлежащих Аллаху, для себя одного? И я решил раздать милостыню в сумме девяти тысяч серебряных монет во искупление.

– Бисмилля – во имя Всевышнего.

– Ай, возноси имя Аллаха. – Малик-шах преданно наклонил голову. – Как-нибудь в следующий раз, возможно, ты расскажешь мне. А сейчас я могу упустить момент для небольшого распутства.

Омар вышел после беседы с султаном через заполненную людьми прихожую в глубоком унынии. Пересекая площадь, на которой зажгли лампы, теперь подмигивающие ему сквозь легкую дымку пыли, он слышал за свое спиной шепот узнавания:

– Это Палаточник, который создал календарь… Смотри, идет ходжа имам Омар, который предсказывает, что случится в будущем… Друг неверных… он уничтожил стихи, которые написал, чтобы не…

Сказав всем, кто еще ждал аудиенции, что он никого не принимает, Омар прошел на ту половину дома, где располагался гарем и его ждала Айша. Она встретила его, изобразив девушку-танцовшицу с насмешливой торжественностью. Она приняла ванну, принесла кое-какие сладости с базара для него, купила шкатулку из лазурита, инкрустированную драгоценными камнями и золотом, подбросила в жаровню веток серой амбры, чтобы воздух был свеж для него, и сердце ее забилось нетерпеливо в ожидании.

Но Омар подошел к исписанным страницам. Он не склонен был разговаривать. Не замечал он и пряного запаха серой амбры. Когда Айша увидела, как он потянулся к перу, она отвернулась.

Некоторое время она занималась своей прической, затем ревниво спросила:

– Что там написано?

– Ничего.

– Это то, – она смотрела через его плечо, – что делает тебя печальным. Это заклятие? Что там сказано?



Я был тот ястреб, взмывший прямо в рай,

Чтобы похитить книгу судьб людских,

И вот отныне знаю я, не ведая друзей,

Ту дверь, откуда изгнан я в терзаниях своих.

– Ястребы не похищают книг, – заметила Айша зло. – Они камнем падают на птиц или зайцев. Звучит крайне глупо. Если ты был бы ястребом, то не смог бы думать, а если ты стал мужчиной, то не можешь летать. – Она демонстративно зевнула. – Только книжники и священнослужители несут такой бред.

Омар оглядел комнату, наполненную многочисленными сокровищами Айши. К блюду с угощениями, приготовленными специально для него, никто не притрагивался. Она ждала его, чтобы он попробовал их первым, хотя очень любила свежие фрукты.

Она лежала рядом с ним, ее тело было расслаблено, глаза закрыты. Когда Айша надевала тончайший шелк и накрашивала свое лицо, она напоминала странную райскую птицу, но когда она лежала вот так, без движений и забыв про него, он остро ощущал ее красоту.

Наклонившись, он нежно поцеловал ее в губы. Она ответила чувственным поцелуем, а нежные девичьи руки оплели его шею. Она вовсе не спала и ждала его, ее глаза победоносно взглянули в сторону клочка бумаги с четырьмя строфами на нем, который незамеченным упал на пол.


– Господин, – сказал Джафарак, – маги с твоих гор преследуют нас в Исфахане.

По крайней мере, как утверждал шут, странные вещи происходили на улицах города. Он слышал сплетню у ночных ворот главной мечети. Сплетники говорили о мужчине, который сорвал занавес между жизнью и смертью. Он умер, но потом он посетил рай пророка Мухаммада и вернулся на землю, чтобы поведать о нем.

– Что, – спросил Омар, – он видел в раю?

– Вино, бьющее из родника, ковры, расстеленные по траве, и темноглазую диву, которая заставила его испытать блаженство.

– А там, в раю, не было реки?

Джафарак энергично закивал. Он частенько пытался узнать, что ждет его за могильной чертой.

– Те люди, что слышали рассказ мертвеца, говорят иное. Там не было реки, только озеро под серебряной луной.

Смущенно он поглядел на Омара. Часто Айша ревниво вспоминала, как Омар видел видение, когда боролся с магами в горах, и в том видении было как раз такое озеро. Но в отличие от человека, воскресшего из мертвых, Омар мало что мог рассказать об увиденном.

– Да, – согласился он, – озеро, а по тому озеру бесшумно плывет разукрашенный плот и спящий лебедь.

– Валлай, а что еще, о господин?

– Пробуждение поутру.

Джафарак вздохнул. Его суставы одеревенели, он чувствовал свои годы. И страстное желание появилось у него, невыразимая надежда, что после того, как ангелы смерти склонятся над ним, он, может быть, станет юным и сильным, прямым и стройным, как другие мужчины там, в раю пророка Мухаммада.

– Кто когда-либо возвращался, – задумчиво размышлял Омар, – из этого длительного путешествия?

– Возможно, хотя бы один, но вернулся.

В глубине души Джафарак верил, что так оно и было на самом деле. Разумеется, Мухаммад обещал всегда полные фонтаны, и Омар, который никогда не обманывал, видел в своем видении, Айша была абсолютно в этом уверена, фонтаны с вином.

Поэтому разве мог он не поверить этому покойнику, восставшему из мертвых, который тоже говорил о фонтанах? Джафарак хотел верить, и он устремился к воротам главной мечети ночью, при этом его уши жаждали сплетен.

Дервиш заговорил с ним, тощий, в лохмотьях, дервиш, который тоже верил в это. Он поведал Джафараку, как лично присутствовал при рассказе восставшего из мертвых, когда тот явился избранным, и что мертвец вновь будет рассказывать в канун предстоящей пятницы, после последней молитвы, в доме ибн Аташа на улице, что позади Джами-Масджид. Джафараку показалось, что, если уж дервиш подтверждает такое человеческое чудо, значит, это настоящее.

Он все рассказал Омару, который посмотрел на него задумчиво, но ничего не сказал. Но возбуждение охватило его до такой степени, что он не удержался от того, чтобы не сходить на улицу позади главной мечети и, оглядывая дома, не найти дом, принадлежащий ибн Аташу. На следующую ночь он пошел по тому же адресу, надеясь, что ему все-таки удастся застать странника.

Вместо этого он увидел человека на лошади, наблюдавшего из тени, кто пройдет мимо.

– Что ты здесь забыл, о Джафарак?

Это был Тутуш, изнуренный и подозревающий всех и во всем. Больше чем одна тайна, как пояснил командир всех шпионов, случилась на улицах Исфахана.

В последние месяцы с устойчивой последовательностью исчезали люди. В этом, разумеется, не было ничего необычного. Но это были не обычные граждане или попрошайки. Богатые купцы, известные гости, главы больших родов – пятеро пропали без вести.

Они не были вывезены совершившими налет соплеменниками, поскольку они исчезли из виду внутри городских стен, и всегда – поздним вечером. Все пятеро ехали на лошадях или шли пешком в одиночестве, большинство из них возвращались домой из мечети.

Более того, и это было очень странно, все пятеро перед этим получили странные подношения. Опрашивая членов их семей, Тутуш установил, что в разное время исчезнувшие люди были разбужены ото сна тем, что обнаружили две свежевыпеченные лепешки хлеба рядом со своими головами.

– Как куличи могли оказаться в постелях у богатых? – спрашивал сам себя Тутуш в приливе гнева. – Ай, свежевыпеченный хлеб, как будто его в ту ночь привезли из пекарни?

Джафарак покачал головой. Подобные истории были нежелательны, но, видимо, Аллах предопределил, чтобы они случились. Они не были из области призраков, которых видел дервиш.

– Вот, смотри, – раздраженно ворчал Тутуш, – они возвращались домой пешком из мечети, трое из пяти в последний раз были замечены в Джами-Масджид. Поэтому не следует ли мне осмотреть все дворы и расставить моих людей по крышам? Что мы увидим? Разве мы можем видеть в темноте? Друзья исчезнувших людей громко вопят и стенают в государственном совете о катастрофе, обращаются к управителю города, но что ты-то делаешь в этом переулке, шляясь здесь каждую ночь?

– Я жду друга, который обещал вернуть долг. Нет, а может, все пять человек тайно бежали.

– Тогда куда они пошли? Стражники на городских воротах не заметили их. Кроме того, они были богатеями, а не какими-то нищими крысами. Ты когда-нибудь слышал, чтобы богатый человек с полными карманами золота выходил один, никого не взяв с собой?

Джафарак обрадовался, что тучный шеф шпионов перестал допрашивать его.

– Возможно, если они так богаты, они были похищены людьми вне закона, чтобы получить выкуп.

Тутуш хрюкнул, перебирая пальцами бусинки своих четок:

– Они называют тебя дураком, но я знаю умных людей, у которых куда меньше здравого смысла. Нет, только не с целью выкупа, потому что все пять семей не получили требования выкупа. Хотя, Аллах керим, кто-то может прийти за золотом. Проклятье висит на моей шее в любом случае.

– Пусть розыск ваш увенчается успехом.

Джафарак расстался с шефом шпионов и на миг засомневался в своих намерениях. Ему не доставило бы радости идти под наблюдением шпионов Тутуша, хотя ему очень хотелось вернуться в переулок на случай, если все же встретит дервиша, и услышать еще какие-нибудь рассказы о приходящих призраках. Поэтому он поспешил к мечети, решив сначала заглянуть в калитку.

К тому моменту шел третий час ночи, и ночная молитва закончилась. В свете факела, укрепленного над аркой входа в мечеть, он разглядел пару мулл и копейщика, который сонно опирался на свое копье. Слепой человек со своей поклажей постукивал палкой, двигаясь в тени, и, когда Джафарак поравнялся с ним, тот обратился к нему с просьбой:

– Ай, будь столь любезен к убогому, не проводишь ли ты того, кто лишился зрения, до двери дома?

– Да, конечно, – согласился Джафарак, – а где твой дом?

– Он за мечетью. – Слепой взял протянутую руку и быстро пошел вперед. – Третья дверь слева, как раз за фонтаном. Это недалеко, на бросок камня как меры длины для того, кто лишен зрения. Ай-я!

– Третий дом слева, – повторил Джафарак с пробудившимся интересом. – Это не дом ибн Аташа?

Слепой повернулся к нему, как будто хотел взглянуть ему в лицо:

– Ибн Аташ? Что ты знаешь о нем, о друг обездоленных?

– Я… я ищу его.

– Эх, многие разыскивают его.

Палка слепого отбивала ритм по спекшейся глине, когда они свернули за угол мечети и вошли в узкую улочку. Джафарак услышал шум фонтана и увидел в темноте третью дверь слева. Возможно, если слепой знает секрет этого дома, он смог бы выведать у него что-нибудь.

– Вот и дверь. – Слепой отдернул войлок и застучал быстро своей палкой, пока дверь не открылась. – Пойдем со мной, – прошептал он, – о ночной друг, отдохнешь.

Перевалив весь свой вес на руку Джафарака, он шагнул вперед. Что-то зашевелилось за их спинами, и рука схватила шута за горло. Предсмертные судороги пробежали по телу Джафарака, и он упал вперед в абсолютную темноту…

Айша вздрогнула и пробудилась ото сна. Ее обостренные чувства предостерегали от чего-то неприятного или беды, поджидавшей ее у порога. Вытянувшись на ковре рядом с Омаром, а они оба спали на крыше, она прислушивалась к ночи, не двигаясь.

Она опять услышала слабый звук, разбудивший ее, босые ноги шлепали по черепице крыши. Незваный гость тяжело дышал так близко от нее, что ее нервы напряглись, как струны. Мягко зашуршала бумага, и странный запах ударил в нос. Девушка закричала и вскочила на ноги, как лань, вспугнутая со своего места.

Вскочив, она разглядела тень на фоне звезд. Босые ноги убегали прочь, а Омар, вскочивший на ноги, смог разглядеть тень человека, спускающегося по лестнице. С криками он бросился в погоню.

Но в темноте двора внизу он потерял след злоумышленника. Сонные слуги шумно сбежались из своих комнат, принесли факелы. Злоумышленник исчез, а Исхак, спавший у запертых ворот на земле, вознес девяносто девять молитв, что ворота оказались на замке.

– Взгляни, мой господин, – позвала Айша с крыши, – взгляни сюда.

Когда принесли факелы, Омар разглядел два предмета, положенные рядом с его стеганым одеялом, на котором он спал. Клинок без ножен и лепешка свежеиспеченного хлеба, еще пахнущего пекарней. Ничего подобного здесь не было, когда он ложился спать, и он понял, что злоумышленник рискнул своей жизнью во имя того, чтобы положить сюда эти предметы, или, возможно, это сделал кто-то из его прислуги. Айша не сомневалась, что клинок не выпал из ножен, а его аккуратно положили в изголовье Омара.

Он внимательно изучил оружие и определил, что это кривой ханджар, кинжал, обоюдоострый короткий клинок, выкованный из прекрасной серой стали. Омар видел такое оружие раньше, за поясами у фидаистов в Аламуте, и он отложил его задумчиво.

– Но что это значит? – требовала объяснений Айша, которая была рассержена оттого, что страшно перепугалась. – Кинжал и этот хлеб…

– Одно означает «жизнь», – важно заметил Исхак, – другое – «смерть». Безусловно, это предостережение.

– Правда, – Айша парировала, – если бы наши жизни были доверены твоей охране, о хранитель врат храпа, нас бы давно завернули в саван. Ай-ва! Ты что-то никогда не спишь, когда просители идут с серебром для твоего кармана, а когда жулики приходят ночью – где тебя искать?

– Поглядите! – воскликнул Исхак. – Здесь записка какая-то.

Опустившись на колени, он поднял клочок рисовой бумаги и передал его Омару, который поднес его к факелу. Надпись была сделана по-персидски – только одна строка без подписи.

– «Держи язык, – прочитал он вслух, – за… зубами».

– Держи язык за зубами, – глубокомысленно закачал головой Исхак. – Сколь справедливо это предостережение, о господин. Без сомнения, оно относится к Айше, смотрите, клинок имеет форму ее языка. Лучше бы она пекла хлеб и жила бы с миром.

Но Омар знал, что предостережение адресовано ему. И оно пришло, он был в том уверен, из Аламута, а то и от самого Хасана. Бумага была того же качества, что и в голубиной почте Повелителя Гор, и кто еще мог послать предупреждение без подписи? Да, в Исфахане Омар выбросил все воспоминания об Аламуте из головы и никому не рассказывал о том, что видел в кругу семиричников. Он хотел понять, почему вдруг Хасан послал ему хлеб и кинжал.

Вскоре после того, как рассвело, он получил разъяснения. Один из шпионов Тутуша пришел к нему домой и начал с велеречивого приветствия.

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Омар.

– Кто знает, где найдет его смерть? О тень султана, гляди, с первыми лучами солнца мы, патрулировавшие без устали улицы города, нашли одного из твоих слуг лежащим в водосточной канаве. Идем посмотришь, мы принесли его.

Спустившись во двор, он провел Омара к носилкам, оставленным в тени, рядом с которыми сгрудились несколько его товарищей. Носилки были прикрыты холстом.

Твердой рукой Омар отдернул покрывало и отпрянул, подавляя тошноту, подкатившую к горлу.

То был труп Джафарака, с почерневшим лицом и горлом, перерезанным ниже подбородка. Из разреза торчал язык Джафарака, как будто он был оторван от всего, кроме своего основания.

– Аллах всемогущий! – всхлипнул уличный стражник. – Я никогда не видел раньше, чтобы кого-то так убивали. К тому же он в годах и калека.

Омар накинул покрывало и глубоко вздохнул. Он знал, что с исполнителя спрос невелик.

– Ты подчиняешься Тутушу? Быстро пришли своего начальника ко мне, мигом.

Тутуш появился так быстро, словно поджидал своего человека за углом. Без лишних слов Палаточник повел шефа шпионов в угол двора, где их никто не мог подслушать. Тутуш промокал пот со своих щек концом тюрбана и нервно перебирал четки, он не забыл, как этот самый Джафарак направил гнев Омара на его голову много лет тому назад. Исподтишка он изучал лицо хозяина дома и не находил в нем ничего обнадеживающего.

Но Омар думал только об убитом Джафараке. С убийством доверенного шута была порвана последняя нить, связывавшая его с беспечными днями юности, с Рахимом.

– Кто мог это сделать? – спросил он. – У него не было врагов. О бог, он был безобиден как ребенок.

Тутуш почти достал пола в своем приветствии.

– Во имя всего святого, это какая-то страшная тайна. Клянусь бородой Али, он разговаривал со мной вчера вечером недалеко от Джами-Масджид, и я предостерег его, пусть Аллах покарает меня еще сильнее, если я лгу, чтобы не шлялся по улицам. Более того, я проводил его до безопасного места, – по мере того как он оправдывался, все больше таинственности звучало в его словах, потому что Тутуш боялся гнева Омара больше, чем сожжения на костре или удара сабли, – и оставил его в добром здравии. Я клянусь…

– Где вы нашли его?

– Один из моих людей нашел его на улице недалеко от реки, далеко от мечети. Но убили его не там, никаких следов крови в пыли. Послушайте меня, о достопочтенный, клянусь Хасаном и Хусаином, святыми мучениками…

– Заткнись! – процедил Омар сквозь зубы.

Хасан! Хасан – сын Сабаха. Хасан только что предупредил его держать язык за зубами. И язык Джафарака был наполовину вырван из тела прошлой ночью. По какой причине, по какой земной причине? Если только люди Хасана не решили, что он следит за ними. Чем занимался Джафарак последние дни? Ничем, кроме того случая с мертвецом, от которого несло Аламутом. Мертвец, рассказывающий о рае в доме ибн Аташа на… Омар вздрогнул, память обострилась, – да, дом рядом с Джами-Масджид. По улице за Джами-Масджид в ночь на пятницу. Вот разгадка.

Джафарак, видимо, мог быть убит рядом с мечетью, а тело его отнесли подальше от того места.

– Что ты знаешь о доме Сына Огня (ибн Аташа) на аллее позади мечети? – спросил он.

– Ничего… Я никогда не слышал это имя.

Омар привстал, готовый отправиться именно в тот дом и узнать все на месте. Затем он опять присел на ковер, и Тутуш снова вздохнул. Нет смысла искать следы убийц, если они уже совершили преступление. В этот миг они могут молиться с дервишами в мечети.

– Я знаю одно, – размышлял вслух астроном. – Этой ночью вор доставил мне в изголовье послание, предупреждая меня держать язык за зубами.

Тутуш открыл рот, подумав о смерти Джафарака.

Сзади из-за дальней решетки раздался голос, прервавший их беседу.

– Прости меня, мой господин, расскажи ему также о кинжале и свежевыпеченном хлебе.

– Айша, – произнес Омар спокойно, – иди назад в гарем.

Послышалось шуршание одежды, затем наступила тишина.

– Лепешка хлеба! – прокричал шеф шпионов.

– Да… что из того?

– Йа-алла! И кинжал?

– Ты слышал об этом?

На мгновение Тутуш замолк. Затем он рассказал обстоятельства исчезновения пятерых известных людей в течение нескольких дней после того, как те находили хлеб в изголовье своих постелей.

– Думаю, они положили мне хлеб после того, как убили Джафарака, – медленно произнес Омар. – Полагаю, это один почерк.

– Без сомнения, – подумав, согласился Тутуш. – К тому же Джафарак ждал по ночам в том месте у мечети, рядом с которым пропали трое.

– Это работа фидаистов, – сделал вывод Омар.

Слова произвели странное впечатление на Тутуша. Рот его открылся, а потом закрылся, по коже под тюрбаном заметно побежали мурашки. – Ч…чья? – заикаясь переспросил он.

– Посвященных, пожирателей наркотиков, носителей кинжалов Повелителя жизни и смерти, Хасана ибн Сабаха. Он – владыка Аламута, и часто его величают господином семиричников.

Тутуш умоляюще воздел руки к небу, оглядываясь по сторонам от неожиданно охватившего его страха:

– Не произносите это имя, о достопочтенный.

Омар посмотрел на него:

– Выходит, ты знаешь о них и что это – их работа?

– О Повелитель Звезд, я ничего не знаю. Только отдельные доносы. Люди боятся имени, которое вы, ваша светлость, упомянули.

– А теперь ты мне расскажешь все, что знаешь об этих людях.

Это было нелегко – заставить Тутуша рассказать все, что было у него на уме. Его страх перед семиричниками не уступал его страху перед Омаром. Наконец он поведал шепотом, постоянно озираясь на далеко отстоявшую от них решетку, словно за ней было скопище змей.

Низам приказал Тутушу провести расследование, он настаивал на этом, потому что считал последователей Хасана еретиками. Низам записал все сведения о тайном братстве, вторгнувшемся из Египта. Он распорядился вскрыть эти бумаги только после своей смерти. Он, Тутуш, является исполнителем, который подчинялся приказам. Последние слова он произнес громко и отчетливо.

Хасан, как установили люди Тутуша, приобретал власть, внушая страх правоверным мусульманам и слугам трона. Он терроризировал богатых купцов до тех пор, пока те не выплачивали ему большие суммы денег. Как правило, он посылал своих фидаистов оставить лепешку свежевыпеченного хлеба подле спящей жертвы как знак того, что этот человек обязан сделать подношение владыке гор. На следующий день нищий приходил к дверям дома жертвы, прося самого хозяина дома подать ему хлеб из своих рук. Вместо хлеба нищий уносил полный мешок золота, а откупившийся таким образом избегал нависшей над ним угрозы.

– Пока мы не знаем, придумал ли это сам Хасан или это работа кого-то, кто служит ему. Мы старались схватить его, но все впустую. Да, он осмелился прийти в Дар-аль-Каттаб в Рее и сидеть в присутствии Низама, никто не знает его в лицо и каково его настоящее имя. Когда мы искали его потайные убежища, он всегда растворялся как снег на поверхности пустыни.

Совсем недавно угроза нависла и над жителями Исфахана. Тутуш так ничего не и узнал о пятерых, не заплативших отступного и исчезнувших. Было куда страшнее думать, что их просто похитили с улицы, чем найти их тела, даже убитых как Джафарак. Он полагал, что ассасины имеют твердую поддержку в городе, но не был в этом уверен.

– Как ты назвал их? – поинтересовался Омар.

– Ассасины – по-арабски гашишины – пользователи гашиша. Это наркотик, который подвигает их на дьявольские проделки.

Омар вспомнил вино, которое пил в Аламуте, и трех фидаистов, которые прыгнули с крепостного вала в бездну. Да, обитатели Аламута являлись ассасинами, рабами гашиша.

– Возможно, сегодня, – продолжал Тутуш, – к тебе придет дервиш за подаянием. Было бы разумно хранить молчание и отдать ему немного денег.

– Не думаю, что они попросят у меня денег.

– Нет… я совсем забыл. Ведь уже этот купец, Акроенос его зовут, ушел с товарами и казной от каравана вашей светлости. Тот уже взял дань с вашего богатства. Хотя, может, им захотелось большего.

– Теперь платить придется им, за смерть Джафарака.

Тутуш вздрогнул, его пальцы при этом лихорадочно вцепились в четки.

– Лучше залить уголья гнева водой спокойствия. Что может сделать достопочтеннейший против них?

Проповедники и люди, облеченные властью, публично выступали против семиричников, ассасинов. А затем, немного времени спустя, они умолкали, если не начинали восхвалять тех же самых сектантов. Кто ответит почему… или как? Эти ассасины путешествуют, притворяясь погонщиками верблюдов, купцами, дервишами. Да и сейчас по меньшей мере один из них работает слугой здесь, в доме вашей милости.

Омар вспомнил евнуха, который часто посещал Каср-Качик, и задумался над тем, кто бы из его многочисленных слуг мог положить хлеб и кинжал с запиской этой ночью.

– Вот уже, – продолжал Тутуш, – они держат в оковах страха горный массив от Касвина до Рея. Их эмиссары прибыли и в Нишапур. И здесь, в Исфахане, их видели на руинах старинного Замка Огня на вершине горы Диз-Кох. А как исчезли эти пять горожан Исфахана? Бог мой! Если б я только знал! Их убили, но тайно, как других, они не покидали ворот Исфахана, и никаких следов убийства не осталось. Страшное дело может случиться. Будьте разумны, достопочтенный Омар, и не досаждайте этим людям… Ха… этим людям гор.

– Они используют гипноз, магию и трюки. Значит, есть только один путь разрушить их защиту таинственности.

– Вы… вы займетесь их поисками?

– Нет, они сами сорвут завесу своей тайны.

Тутуш быстро поднялся. Истинная правда, он верил, что Омар Палаточник владеет сверхъестественной силой и может противостоять магам своими чарами. Но Тутуш хотел бы держаться подальше от подобного конфликта.

– Достопочтеннейший, – прошептал он, – ручаюсь моей жизнью за все, о чем рассказал вам сейчас. Но я… я не хотел бы связываться с потусторонними силами. Позвольте мне уйти!

Когда последние лучи заката уступили свое место звездам в ночь накануне пятницы, Омар покинул свой дом. Он вышел черным ходом, и из всех обитателей дома только Айша знала, как он изменил внешность. Человек, пересекавший огромную площадь раскачивающейся походкой уроженца пустынных районов, был одет в черный просторный плащ из верблюжьей шерсти, характерный для арабов из хораишского клана.

Свободная одежда скрывала его фигуру и короткую кривую саблю, заткнутую за кушак, в то время как верхняя часть наряда скрывала его лицо. Даже голос приобрел неприятные гортанные интонации представителей этого рода.

В час наиярчайшего сияния звезд, время последней молитвы, Омар оказался в Джами-Масджид среди сотен молящихся. Выйдя с толпой из мечети, он повернул в сторону в поисках переулка позади мечети. Какие-то еще люди свернули туда же, и он замедлил шаг, чтобы убедиться, что они вошли в дверь дома по левой стороне этой узкой улочки.

Какой-то человек сидел перед дверью. Он задрал голову при приближении Омара, как это делают слепые, в руке у него был посох. Омар остановился напротив него и заговорил:

– Я разыскиваю дом ибн Аташа.

– О товарищ пустынь, ты его нашел. А зачем тебе нужен ибн Аташ?

– Я слышал рассказ одного человека, который поведал, будто он был в раю.

Слепой присел на корточки, довольно похихикивая:

– Ай-ай! Так уж и в раю!

Поскольку он ничего не добавил к своим словам, Омар вошел внутрь через темный вход. Где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки, чей-то голос говорил нараспев, но ничего не было видно. Протянув руку, он отдернул тяжелый занавес и отбросил его в сторону.

К его лицу поднесли свечу, и тощий дервиш стал внимательно его рассматривать. Видимо, осмотр дал положительный результат, так как дервиш отошел к занавесу у себя за спиной, и Омар проник в большую комнату, набитую до отказа. Взгляды людей сосредоточились на тяжелом меховом пологе, закрепленном на дальней стене.

Перед этим пледом стоял маджхаб, медленно поворачивающийся и причитавший, одновременно он бил поклоны – полусумасшедший бродячий дервиш, чьи затуманенные глаза мерцали на побитом оспой лице. Когда он повернулся в сторону Омара, он нараспев произносил восхваления Хусейну, одному из мучеников персов.

– Как погиб Хусейн? О, как он погиб? Он был зарезан саблей, и земля напиталась его святой кровью. О правоверные, вспомянем Хусейна… да, во славу Хусейна. Смотрите, я бью себя по груди, за Хусейна!

Песнь и танец были знакомы Омару. Он стал пробираться поближе к маджхабу, раздвигая толпу. Никаких признаков ассасинов не замечалось. Нигде. Слушателями были горожане, воины, даже несколько мулл из мечети – все сгорали от нетерпения в предвкушения события. Некоторые время от времени отбивали такт руками вслед за дервишем.

Фимиам распространялся из небольшой жаровни, наполняя воздух едким запахом. Свет падал от двух больших ламп, установленных на полу рядом с танцующим дервишем.

– …Скорбим о Хусейне, да, во славу Хусейна! – бормотала толпа.

Когда собравшиеся были подготовлены, маджхаб неожиданно прекратил свое вращательное движение.

– О чудо, – вскрикнул он, – голос умершего говорит с нами!

Вскочив, он отдернул плед. Плед скользнул по металлической полоске, открывая сводчатый проход в альков.

На полу среди ламп стояла большая медная ванна, до половины залитая кровью. В центре ванны лежала человеческая голова, глаза были закрыты, волосы тщательно выбриты.

Вопли раздались в толпе. Только мертвецкая бледность отличала торчавшую из ванны голову от головы обычного человека.

– Тише! – прокричал дервиш.

Затем глаза у головы открылись. Они повернулись справа налево. В этот миг уже не стало нужды утихомиривать толпу, поскольку в комнате зависла могильная тишина.

Губы у головы в ванне зашевелились, и она произнесла:

– О правоверные! Слушайте рассказ о том, чего нельзя увидеть при жизни.

– О-алла! – запричитал мулла рядом с Омаром.

Пока тихим голосом голова рассказывала о тайнах райской жизни, Омар, в отличие от других, больше смотрел, чем слушал. Голос, без сомнения, исходил от головы в ванне, и, без вопросов, то был живой человек, но тело его оказалось как-то спрятано.

В алькове стояла одна ванна, но стены что-то укрывали. Голос ослаб, глаза закрылись, лицо стало неподвижным, а дервиш упал на ковер, расположенный между альковом и слушателями.

– Карамат! – выкрикнул мулла рядом с ним. – О чудо!

– Знамение! Предвестник больших событий, – раздавались иные оценки.

Мужчины вновь смотрели и дышали спокойно. Но кое-кто молчал, и Омар расслышал шепот замешательства. Спустя мгновение возник спор – поверившие утверждали, будто слышали голос мертвого, в то время как сомневающиеся требовали подтверждения, не показали ли им голову живого человека.

Дервиш наблюдал за ними с насмешливой улыбкой.

– Докажите! – крикнул наконец какой-то воин. – Вааллах, если это действительно чудо, докажите.

– Тихо! – в ответ начал дервиш. – Сейчас вы получите доказательства.

Он выждал момент, как бы убеждаясь, что все смотрят на него, затем снова отдернул ковер. Отойдя в глубь алькова, он взял голову за оба уха и поднял ее высоко над собой, медленно повернулся, чтобы все могли увидеть, и положил ее обратно в ванну с кровью.

Мулла первым изменился в лице, и гул прокатился по комнате. Это была голова, которая только что разговаривала с ними, но тела там не оказалось.

– Мы верим! Мы видели!

Омар встал и прошел к ковру, подняв руку.

– О друзья мои! – Отчетливые звуки его голоса прозвучали подобно удару грома. – Это не чудо, а фокус уличных шутов. Мертвые не говорят, просто того, кто только сейчас говорил с нами, сразу же убили. Взгляните!

Омар Хайям не заметил свидетельства показанного фокуса, но вырисовывалось только одно возможное решение. Отдернув покрывало, он направился к безжизненной голове и опрокинул тяжелую ванну. На месте, где она стояла, он обнаружил отверстие в каменном полу, квадрат со стороной в один фут.

Дервиш сердито зашипел, а собравшиеся жители Исфахана в недоумении повскакивали со своих мест. Но Омар схватил лампу и начал срывать покрывала со стен алькова. В одной из стен оказалась открытая дверь. Он бросился в нее, прикрывая огонь лампы от ветра.

Несколькими ярдами далее по коридору он обнаружил темные камни, залитые кровью.

– Клянусь своей жизнью, ты разглядел правду, араб, – произнес воин у него над ухом. – Кого-то тут только что резали, а та голова – еще теплая. Но тела нет.

Остальные испуганно напирали на них, пока они обследовали помещения в задней части дома. Там обнаружились лежанки для нескольких человек и открытая дверь на правой стене. Но на первой же ступени лестницы, ведущей в подвал, свет лампы выхватил из темноты обезглавленное тело человека, завернутое в белую накидку фидаистов.

– Его здесь бросили! – закричал воин. – Посмотрите, братья, не спрятались ли эти собаки внизу.

Когда они проходили мимо запертой двери в подвал, воин остановился, и его лицо исказила гримаса. Исходивший оттуда запах перебивал даже запах фимиама.

– Там больше, нежели одно обезглавленное тело, – произнес он. – О проклятые собаки. – Ударом ноги он вышиб дверь и посветил туда лампой. – Одно, два… пять. Но они не похожи на того, сегодняшнего.

– Нет, – эхом отозвался мулла, пробравшийся в первые ряды. – Маш-алла! Это тело Аним Бека. А там… вот тот… это купец Шир Афган, который часто посещал мечеть. Видимо, это те пятеро, которые пропали в Исфахане. Лови собак, отнявших их жизни!

Но дервиш уже сбежал, воспользовавшись замешательством, и в этот миг разъяренная толпа нашла только слепого, который размахивал в темноте своим посохом и призывал своих сбежавших товарищей не оставлять его.

Омар не спал в ту ночь, воспоминания об обезображенном теле Джафарака преследовали его.

Омара мало беспокоила смерть пятерых богатых горожан, но шут делил с ним горечь и сладость его собственной жизни, и его убили, как бродячую собаку. И Палаточника лихорадило от неукротимого гнева.

Пока погоня с криками «Лови! Держи!» обрушилась на ассасинов на улицах города на следующее утро, а Тутуш как взмыленный носился галопом по улицам, демонстрируя великое рвение, Низам ал-Мулк выполз из забвения и сам пришел к Малик-шаху.

– Мой султан, прикажи отловить всех ассасинов, прозванных семиричниками, – воззвал он к своему правителю, – по всей территории твоих владений. Посмотри, как их предводитель издевается над тобой, взимая дань в твоих же владениях.

Малик-шах считал семиричников всего лишь одной из многочисленных происламских сект, слишком малозначимой, чтобы говорить о ней. Но почтенный Низам настаивал, что действительной целью ассасинов является свержение трона и разрушение империи.

– Нет, – улыбнулся султан, – разве подобает мне гоняться словно гончей за всякой собакой, которая пытается укусить мою лошадь за копыта? Эти еретики не имеют ни оружия, ни людей в достаточном количестве, чтобы противостоять одному эскадрону моих всадников.

Низам возразил, что они уже возвели одну сильную крепость, называемую Аламут, где-то в горах к северу от города, где и хранят свои сокровища. Более того, таинственный Хасан ибн Сабах призывает к свержению султана и вещает о приходе новых времен для последователей ислама.

– Если я стану казнить всякого предсказателя новых времен, – отвечал ему султан, – у меня не останется времени на охоту и прочие занятия. Пусть только этот Хасан выйдет в открытое поле, я изрублю его в мелкие клочья своими саблями.

– Ну а его замок?

Малик-шах нетерпеливо сдвинул брови:

– Как мне определить, какому из шпионских доносов верить? Тутуш клянется и божится своей головой, будто у ассасинов нет ни главаря, ни цитадели. Если этот Хасан ищет власти, то он ничем не отличается от многих в моем государстве. Ты можешь идти.

Склонившись в прощальном поклоне, престарелый Низам осознал, что стоило Малик-шаху только однажды взглянуть на своего Великого визиря с подозрением, как он утратил все свое влияние.

– Было бы разумно, – воззвал он, – проверить руины на горе Диз, господствующей над Исфаханом, поскольку ассасины обычно обосновываются на укрепленных высотах, господствующих над всеми твоими крупными городами, а на горе Диз их уже видели.

Во время очередной охоты Малик-шах обратил внимание на крутую гору, лишенную всякой растительности. На ней просматривались развалины древнего укрепления. Поговаривали, будто укрепления принадлежали когда-то великанам, утверждали также, что они принадлежали и поклонникам огня.

– Да, – решился он, – я и сам хотел использовать это место, потому что у меня есть намерение построить там крепость для моих воинов.

Вместо того чтобы послать командира воинов или хотя бы Тутуша, Малик-шах приказал Омару выехать из Исфахана с отрядом всадников на инспекцию отдельно стоявших развалин. За какое бы дело ни брался Омар, а султан в это верил, ему сопутствовала удача, и к тому же султану доложили, как Омар лично разрушил гнездо этих странных еретиков, превзойдя своей магией их возможности. Малик-шах поверил бы любому слову Омара.

На вершине горы Диз обитали лишь чабаны и семьи странников, нашедшие убежище в этих развалинах. Хотя воины султана осмотрели каждый закоулок этих развалин и простучали своими копьями все ниши, они не нашли никаких признаков присутствия ассасинов.

Не нашли они и спрятанного в подвалах оружия, а перепуганные люди божились, что никогда не слышали ни об Аламуте, ни о лжепроповеднике Хасане ибн Сабахе.

Все-таки Омара не покидало смутное сомнение. Здесь обнаружился алтарь для поклонения огню, как в Аламуте. И местом встреч с ассасинами в Исфахане служил дом ибн Аташа. В расщелине с гулким эхом, отражавшимся от стен скалы, брал начало поток воды.

Место чем-то напомнило ему Аламут. Еще он отметил наличие большого количества молодых людей среди странников. Хотя он внимательно всматривался в их лица, но никого не узнал.

– Если ходжа позволит сказать, – начал один из воинов, обращаясь к нему, – по периметру замка полно разных фигурок. Они похожи на статуи богов неверных или магические символы.

Когда Омар спешился и подошел к подножию замка, воин показал ему резные фигурки, установленные по периметру на высоте человеческого роста. Они разместились вдоль всей наружной стены, опоясывающей древнюю крепость, таким образом не образуя ни начала, ни конца. И Омар узнал их.

Огромный Скорпион, Стрелец, Овен – налицо все двенадцать знаков зодиака, вырубленных из камня неизвестным мастером. Под каждой фигурой стояла бронзовая подставка с острием вверх, словно с нее что-то сняли.

– Это символы созвездий, – успокоил он воина, – но сделали их еще до появления ислама.

– Значит, господин, – сделал вывод один из воинов, обнаруживший фигуры, – они должны быть идолами неверных или дьявола. Давайте разрушим их боевыми молотами?

– Не надо… они не могут принести вреда.

Каким целям служили они? Безусловно, они не могли быть столь тщательно вырублены по единому фризу вверху ровных стен только в качестве украшения. Их поместили там по какой-то причине, возможно поклонники огня, построившие эту крепость. Несомненно, они играли определенную роль в обряде, ныне забытом.

Выйдя на центр крепости, он медленно повернулся на каблуках, не отрывая глаз от знаков зодиака. Да, они начинались с Овна и заканчивались Рыбами. Возможно, над стенами крепости солнце освещало их в определенной последовательности, знаменуя времена года… Он продолжал медленно поворачиваться на каблуках, а его люди смотрели на него, тяжело дыша, полагая, что Повелитель Звезд поглощает сверхъестественную энергию. Неожиданно Омар рассмеялся.

– Что открылось тебе, ходжа? – нетерпеливо спросил воин, обнаруживший изваяния. – Это послание? Под нами зарыты сокровища?

– Послание Всевышнего, – подтвердил Омар. – И не следует о нем говорить сейчас.

С благоговейным лепетом «Аминь, аминь» они попятились. Омар тоже большими шагами покинул крепость. Он понял, как он может убедить даже догматика муллу во вращении Земли.

С этого момента он перестал с тоской размышлять о смерти Джафарака или об ассасинах. Он начал думать о том, как убедить Малик-шаха освободить его от должности, чтобы он мог вернуться в «Обитель звезд», где попытался бы опытным путем доказать свое новое открытие.


Медленно вращались колеса судьбы. Жизни людей, достигших своего предела, задувались подобно пламени свечи на ветру. На их место нарождались дети.

Султан совершал путешествие в Нишапур. Каждый вечер императорские феррашезы устанавливали шатер, где ему предстояло провести ночь, каждое утро убирали его и упаковывали для перевозки.

Низам писал новые главы своей книги. Медленно вращались колеса судьбы, но каждый миг люди боролись, добивались успеха или испытывали горечь поражения, они ловили за хвост птицу удачи или падали в грязь… Комета пронеслась в небе над лагерем султана, и султан срочно послал за Омаром, дабы тот разъяснил это предзнаменование.

Астроном отметил это как знак опасности. Огненно-красная, она пришла с запада в созвездие Дракона. Малик-шах и так понимал это. И, обдумав все, он приказал эмиру выдвинуться вперед с частью армии, чтобы разыскать и сровнять с землей замок Аламут в горах к северу от Касвина.

По мнению Малик-шаха, ему сейчас угрожала только эта опасность. И без сомнения, Хасан пришел из Египта, с запада. Поскольку в данный момент непоколебимый турецкий паша был слишком напуган, он расположил свой лагерь на равнине под видом охоты и не собирался двигаться в Нишапур. Не разрешил он и Омару удалиться.

Умерла луна, и, прежде чем на смену ей появилась новая луна, как серебряная кривая турецкая сабля, кинжалы ассасинов обнажились в лагере.

Это случилось в полночь. Юноша, одетый в одежды дайламита, подошел к шатрам высших придворных, причитая, как попрошайка. Он увидел Низам ал-Мулка и, прежде чем кто-либо сумел что-то понять и помешать ему, воткнул кинжал в старика. Его скрутили стражники и изрубили на куски, но он только благоговейно кричал что-то о жизни в раю.

– Вот, – изумился Малик-шах, – беда и пришла к нам, предзнаменование сбылось.

Он искренне оплакивал Низама и направил нарочных к своей армии в горах, уже осадивших крепость, где возвышался Аламут, с приказом не жалеть сил и стереть с лица земли гнездо убийц. Он прочитал секретные страницы из книги Низама и уверовал в то, что новая религия представляет угрозу для его империи.

– Низам ал-Мулк, – поведал он Омару, – был преданным слугой. В течение месяца я буду молиться за него здесь.

И он освободил Омара от необходимости пребывания при нем на этот месяц, зная о его страстном желании посетить Нишапур.

Направляясь домой в сопровождении Айши, Омар написал четверостишие о власти султанов, сменяющих один другого:



Наш бренный мир как караван-сарай,

В котором свет дневной сменяет ночь —

Все то не больше, чем лишь пир горой

На месте, где гниют бренные кости Джамшида.

Со стороны высокогорья, где стоял Аламут, доносился грохот мощных машин. Огромные камни срывались с вершин и падали вниз. Разбиваясь вдребезги, кусками падали в водяной поток. Железные чаны с горящей нефтью взлетали в небо, обрушиваясь на крыши и сады.

Со стен Аламута защитники кидали вниз дротики, оттуда неслись тучи стрел и камней, которые разрушали метательные машины внизу. Армия султана потеряла до половины своего личного состава, но причинила мало вреда горным укреплениям.

Время от времени Хасан ибн Сабах лично появлялся на стенах крепости. Какими-то неведомыми путями он мог приходить и уходить из крепости по своему усмотрению, часто напоминая о своем существовании вне стен крепости. Его посланцы верхом выезжали по ночам в Рей, Нишапур и даже в далекий Балх и, не зная устали, собирали толпы и рассказывали людям о появившейся комете, пугая бедствиями. В такой момент доселе невидимый и долгожданный Махди мог явиться тем, кто ждал его.

Вдоль великой хорасанской дороги дервиши нашептывали феллахам, что назначенный день уже близок.

В мечетях, у городских ворот и в караван-сараях люди говорили об убийстве Низам ал-Мулка. Некоторые верили, что Низама убили по приказу Малик-шаха, а некоторые утверждали, что его поразили сверхъестественные силы. В течение жизни двух поколений старый визирь управлял империей, а теперь он лежал в могиле.

Неуверенность и панический ужас, такие же невидимые, как яд, наполняли города и проникали в провинцию. Никто не знал причин беспокойства, но оно распространялось как чума.

Если бы Малик-шах появился со своим двором в Исфахане или Рее, страхи толпы успокоились бы.

Но Малик-шах, однако, продолжал охотиться. Временами он отказывался садиться на лошадь, не покидал шатра. Его командиры полагали, что он скорбит по Низаму.


В «Обители звезд» Омар Хайям работал над новым приспособлением. Его математики, занятые трактатом по геометрии, обрадовались отсутствовавшему длительное время учителю. Они увидели, насколько Омар захвачен новым экспериментом, который казался им столь примитивным, что только ребенок мог найти в нем удовольствие.

Это было не что иное, как эффект китайского фонаря, театра теней, только смотрящий располагался не снаружи, а внутри этого фонаря.

Омар выкинул все с первого этажа круглой башни. На высоте человеческого роста он соорудил полку по периметру стены и установил на ней сотни крохотных масляных ламп. Затем он закрыл полку и лампы занавесом, изготовленным из пергамента. Таким образом, ночью единственным источником света в помещении оставались расположенные по периметру комнаты лампы под пергаментом, расписанные изображениями знаков зодиака.

Когда математики с серьезным видом тщательно осмотрели всю конструкцию в первый же вечер, все лампы горели. Они не поняли, зачем она была сооружена. Ведь двенадцать знаков зодиака любой ребенок знал и без этого.

– Да, ребенок, – признал Омар с улыбкой. – Дети видят то, чего мы, взрослые, разглядеть не можем.

И хотя вновь математики посмотрели на конструкцию, медленно поворачиваясь кругом, они не увидели ничего значимого и того, чего они не видели бы ранее. Они обсудили это в узком кругу и пришли к выводу, что это не что иное, как грубая экспозиция знаков зодиака, суть которой заключается в том, что это демонстрация движения Солнца и Луны мимо планет, расположенных по стенам опрокинутой вниз чаши Вселенной. К чему такое усердие со стороны Омара по подсветке планет, осталось неясным. Ведь все это и так видно на ночном небе.

Астроном столкнулся и с большими трудностями. Под его руководством рабочие в комнате зодиака, а именно так она теперь называлась, вынули несколько камней из потолка. Затем Омар удалил всех, кроме ремесленников, из башни. Были доставлены широкие доски и огромный деревянный столб. Плотники проделали в верхней части столба отверстия, в которые вставили длинные рукояти, наподобие тех, какие ставят для вращения массивных жерновов на мельницах. Все мастера ушли, кроме двоих, у которых, как казалось, было много еще работы в подвале под комнатой зодиака.

Далее, к изумлению своих помощников, Омар пригласил мистика Газали, который к настоящему времени стал известным профессором Академии в Нишапуре, посетить «Обитель звезд» и посмотреть на новое представление в китайском театре теней.

Гости, съедаемые любопытством, прибыли с наступлением полной темноты. Ибо каким бы эксцентричным ни оказалось представление, устроенное Омаром, никто не смог бы предположить его скучным.

Помощники астронома церемонно приветствовали избранников Академии, низко кланяясь Газали, который был одет в свой неизменно серый наряд.

Годы добавили степенности в осанке и важности мистику, и теперь его называли не иначе, как Худжрат ал-Ислам – Доказательство Ислама. Приглашение прибыть и посмотреть на комнату зодиака, отправленное Омаром Газали, не предвещало ничего хорошего. Так считали все обитатели «Дома звезд».

Омар дружески и радушно приветствовал мистика и предложил ему шербет и фрукты из собственных рук. Молодой защитник ислама ответил сдержанно.

– Я слышал, – сказал он, – о досточтимый ходжа, что вы отказались от покровительства Низам ал-Мулка, да будет славно его имя во веки веков, и что в Исфахане вы упражнялись в магии, подобно неверным.

– О прошлом, – храбро принял удар Омар, – много басен гуляет по свету. Но сегодня в своем доме я хотел бы, чтобы вы, Доказательство Ислама, проявили великодушие и оценили увиденное сейчас. Идемте со мной!

– Бисмилля! – произнес Газали. – Во имя Аллаха.

Когда они вошли на первый этаж башни, последователи астронома и мистика озадаченно оглядывались вокруг. Освещения не было, если не считать подсвеченного пергамента со схематичным изображением созвездий зодиака. По знаку Омара все уселись вдоль стен, оставив двух профессоров по центру комнаты.

– Что это? – предвосхитил вопросы Омар. – Не могли бы вы повернуться разок справа налево и ответить мне?

– Видимо, это зодиакальные созвездия. Да, вот Овен, а там Телец… и Рыбы. Больше ничего не вижу, кроме двенадцати знаков зодиака, расположенных в должной последовательности.

Омар закивал в ответ:

– А теперь Доказательство Ислама не соблаговолит ли встать сюда, на центр, нет, на вот этот вращающийся деревянный круг. Вот так – лицом к первому знаку зодиака.

Ученики Газали замерли в ожидании того, что показалось им какой-то новой церемонией, и даже подались вперед, чтобы лучше все разглядеть. Их наполовину укрывала тень, за освещенным кругом.

Газали же оставался спокоен, почти безразличен.

– Теперь, – начал Омар, не повышая голоса, – не двигайтесь, не отходите в сторону. Вам не причинят вреда, только смотрите. С этого момента вся башня будет вращаться вокруг вас.

И он один раз ударил в ладоши.

С полуулыбкой Газали ждал, убежденный в невозможности подобного. Это была шутка, он резко вдохнул воздух. Освещенный круг начал движение.

Что-то скрипело и двигалось у него под ногами. Его ноги напряглись, и он непроизвольно вскрикнул. С далеким грохотом и тряской башня вращалась, знаки зодиака, сделанные на пергаменте, проплывали перед его глазами. Затем, с легким дребезжанием, они остановились, и он опустился на колени.

– Ай-уо-алла! Что, во имя милосердного, заставило вращаться эту массивную башню на таком фундаменте? Я видел, как она вращается.

Омар ждал, не проронив ни слова, подняв Газали на ноги, а последователи мистика поспешили к нему.

– Учитель, – сказал один из них, – но поверьте, башня не вращалась. Мы… мы видели со стороны, как вы сначала медленно, а потом быстро вращались, стоя на своих ногах.

– Нет, я не двигался.

– Сами вы не двигались, – подтвердил Омар, и смущенные голоса умолкли, – но вы сделали один круг. Действительно, такая тяжесть, как эта башня, не может повернуться, как колесо.

– Но как…

– Это площадка на столбе, который приводится в движение и может вращаться снизу, как обычный жернов. Когда я ударил в ладоши, мои слуги пошли по кругу, толкая перед собой длинные ручки.

– На каком основании, – Газали осмотрел свой наряд, с достоинством подняв голову, – со мной разыгрывают детские шутки?

– Поскольку мудрость твоя превосходит нашу, я хотел услышать твои слова о том, что увидели твои глаза. Слушай! Сначала ты двигался, повернувшись на своих ногах, затем тебя действительно повернули, вместе с площадкой, и твой взгляд нащупал все те же огни и знаки зодиака на тех же местах, но тебе показалось, что повернулась башня. Почему так?

– Потому что я не двигался… меня разыграли. Тебя этому научили неверные?

– Каждую ночь, – голос Омара окреп, – ты видишь такую же ленту созвездий, огромную ленту знаков зодиака, проплывающую у тебя над головой, и говоришь: «Раз я не двигаюсь, значит, звезды двигаются вокруг меня!» А звезды стоят. Обман окутывает твой мозг.

Газали молчал, напряженно думая, а последователи смотрели на него, не будучи в силах поверить.

– Земля вращается, как этот столб, за одни сутки. Подумай, Газали, как в течение бесчисленных лет люди полагали, будто небесная сфера вращается. Кто-то должен взглянуть правде в глаза, открыть людям истину. Возможно, дети, новорожденные, и чувствуют, что Земля вращается относительно далекого и неподвижного мира звезд, вращаясь в космосе, в мироздании. Они видят это широко раскрытыми глазами, но не могут рассказать нам об этом.

– Нет, – вскричал мистик, – Аллах создал мир таким, каков он есть, неподвижным в центре Вселенной!

Его ученики согласно забормотали какие-то слова, и самый смелый из них воскликнул:

– Это было не больше чем уловка, о Повелитель Звезд, чтобы заставить Доказательство Ислама пасть на колени перед тобой. Что ты нам предъявил, кроме зажженных ламп и дьяволом подсвеченных знаков? Где доказательство того, что звезды не движутся?

– Дай нам доказательства, – отозвались эхом другие.

– Ну, это же и так ясно, – ответил Омар серьезно.

– Тогда показывай.

Кратко и торопливо, в каком-то нетерпении, Омар объяснил. Планеты – Марс, Венера и Меркурий – находятся ближе к Земле, и Луна с ними. Солнце также недалеко. Это было установлено во время затмения, когда Луна прошла между Землей и Солнцем или Земля прошла между Солнцем и Луной. Но сами звезды оставались далеко на небесной сфере.

– А где, – спросил кто-то, – доказательства этого?

– Человек, – объяснил Омар, – стоявший той ночью в Каире, мог видеть почти все звезды из многих тысяч, которые наблюдатель мог видеть в Нишапуре. Большое расстояние на поверхности Земли показало только небольшую долю более или менее обширной небесной сферы. Так что размер Земли должен быть бесконечно мал по сравнению со Вселенной.

Он говорил теперь уверенно, зная, что так все и есть на самом деле. Но, хотя некоторые из математиков и задумались, люди Академии ждали доказательств во враждебной тишине.

– Некоторые из звезд, – продолжал он, – должны быть в тысячи раз по тысяче лиг дальше. Они кажутся маленькими, потому что они отдалены, а Солнце нам кажется большим, потому что оно – рядом и слепящее.

– Если бы и так, – закричал один из слушателей, – где хоть клочок доказательства этого? Маленькие или большие, звезды движутся относительно нас по воле Аллаха.

– Они не могут двигаться, – сказал Омар спокойно. – Если бы они кружились вокруг Земли на таком расстоянии, им пришлось бы двигаться через бесконечность на такой скорости, что они исчезли бы в огне, совсем как тогда, когда мы видим, что звезда, которая падает со своего места, исчезает в огне.

– Какое богохульство! – прокричал ученик. – О правоверные, разве не воля Аллаха превращает камень в огонь или огонь в камень?

– Согласен, – сказал Омар. – Воля, которая перемещает нашу Землю по ее орбите! Воля, которая расположила галактики рядом с другими галактиками в бесконечности космоса! Та же самая воля ведет нас по нашим крошечным жизням. – Порывисто он обратился к Газали: – Мы просто не так понимаем его волю.

– Все знание, – ответил Газали, – от Аллаха. Истинно, Аллах – наше Солнце, и все другие познания не больше, чем солнечный свет. Никакая частица Вселенной не существует вне его власти. Солнце? Солнце остается на своем месте, как ты или я остаемся на своем, мы были созданы Аллахом, когда Вечность уже была. Чему нас может научить Солнце, если мы не будем видеть его таким, как оно есть?

Омар умоляюще протянул к нему руку.

Внезапно мистик призвал своих учеников принести святую воду во фляге. Затем он приказал человеку полить воду на руки и ноги. Когда он очистил себя от скверны, Газали подобрал полы одежды вокруг себя и вышел в дверь.

– Омар Хайям, – сказал он, – запомни мои слова, ты допустил богохульство. Я не оспариваю твои вычисления расстояния до звезд или расчеты наступления затмения. Но написано в книге, которую всем нужно читать: «Бог – свет Небес и Земли… Он направляет разум того, кого Он выбирает». Кто определяет, что и когда делать с душами человеческими? Подумай об этом!

– Я уже подумал. – Омар не мог сдержать смех из-за нахлынувших воспоминаний. – Я получил письмо, в котором мне предложили держать мой язык за зубами. А завтра я должен буду предстать перед общим собранием Академии и объяснять преподавателям результат исследований всей моей жизни.

Газали посмотрел на него с любопытством:

– Ты творишь безумие, Палаточник?

– Нет. Но человек не может жить вечно, и нить моей жизни может быть оборвана в любой миг. Я хотел бы говорить, пока я еще жив.

– Шут! Укороти себе язык, Палаточник, только поэт или шут может говорить так, как говоришь ты. Я буду молить Всевышнего, да прибудет прояснение в твой разум со временем.

Омар печально глядел вслед мистику и его последователям, которые не скрывали своего гнева. Он и не думал шутить.

– Учитель, – заметил один из его собственных помощников, – вы неправильно поступили, пытаясь самого Доказательство Ислама заставить пасть на колени перед вами. Толки распространятся по Нишапуру.

– Он не упал бы, – Омар ответил рассеянно, – если бы он не подумал, что башня поворачивалась.

– Не ходи в Академию, учитель. Нетрудно предугадать, какое поношение ждет тебя там.

– Если что-то написано пером, это не дано вырубить топором, по крайней мере ни тебе ни мне.


Слухи поползли по Нишапуру. На базаре рассказывали, как астроном султана пригласил Доказательство Ислама на встречу проверить его стойкость.

«Используя свое волшебное искусство, – гласила сплетня, – Омар Хайям почти преуспел в своем начинании, и всеми любимый Газали почти потерял сознание. Но на помощь был призван Коран, сила Газали была восстановлена, и в конце концов сам Омар был унижен и посрамлен». Некоторые люди утверждали, будто Омар боролся врукопашную с Газали и бросил его на колени. Другие были абсолютно уверены, что Газали обнаружил адскую машину, построенную тайно внутри башни.

Исхак-привратник услышал новости от проходившего мимо каравана торговцев шерстью, направляющегося в Балх. Один из погонщиков верблюдов наклонился вперед и сплюнул напротив ворот.

– Поедатель грязи! – взревел Исхак, утверждая собственное достоинство. – Пусть собаки помочатся на могилу твоего отца.

– Это твой дом полон таких собак. Да, владелец его – пьющий кровь неверный. Ва, само его имя и есть грязь.

– Что нашло на тебя? – потребовал объяснений Исхак, слишком удивленный, чтобы парировать сказанное. Всегда люди из караванов с восхищением смотрели в ворота дома Повелителя Звезд, а иногда они оставляли подарки у хранителя ворот, случись Исхаку оказаться у ворот в подходящий момент.

– Разве ты не слышал? – Погонщик верблюдов рывком осадил своего осла и сел боком, чтобы лучше видеть Исхака. – Сначала этот неверный, твой господин, вырыл волчью яму в своей проклятой башне. Хэй, она предназначалась для ловли, чтобы держать там и мучить живых людей. Но некий святой человек… забыл его имя, но он настоящий святой, прочитал благословенный Коран над этой ямой и разрушил ее злые чары. Да, еще я слышал от дочери владельца караван-сарая, как этот злобный предсказатель, твой господин, день и ночь вел разговор в школе для длиннобородых. И какие слова он говорил! Да не допустит Аллах больше ничего подобного. Он сказал, будто звезды перестали перемещаться.

Исхак слушал его, не веря своим ушам.

– Кроме того… – продолжал погонщик, передавая слухи, жуя темно-красные зернышки граната, – умх, он сказал, будто солнце не двигается. Да, я ведаю про Самарканд, где живут китайцы, да, и про Обитель Аллаха в Мекке, и много иных премудростей слышали мои уши. Но никогда не слышал я, чтобы ученый муж или дервиш утверждали, будто солнце не восходило и не садилось. Чтоб тебя собаки покусали и проклятие смерти Кербала напало на этот дом.

И с этой парфянской стрелой, приберегаемой напоследок, он пнул осла в ребра и отбыл прочь. Исхак встал и отправился жаловаться Зулейке на плохие новости.

– Говорила я, – заметила дородная хозяйка кухни, – что никакой выгоды не принесут ему все эти разговоры о козмлогии и вчилениях?

– Ай-алла, это что еще такое?

– Ладно, пусть будет вычилении, какая разница. Ой, ме, ну зачем господину понадобилось измерять время?

После кухни Исхак направился к узорчатой решетке гарема – Айшу отправили в Каср-Качик, чтобы она укрылась там от жары и духоты города. Не без злого умысла он объяснил ей, как их господин привел в бешенство весь Нишапур. Айша с тревожным чувством обдумывала услышанное.

– Если наш господин утверждает, что солнце стоит на месте, – в конце концов промолвила она, – значит, так оно и есть. Кто может знать больше, если не он?

«Эта ссора с учеными мужами может принести беду, – решила она, – но, пока Омар пользуется покровительством султана, его враги могут причинить ему вреда не больше паршивых собачонок, кусающих прохожих за пятки».

Исхак возвратился к своим воротам очень озадаченный. Внимательно смотрел он на красный шар солнца, по мере того как тот исчезал за краем далекой равнины. Не было ни тени сомнения – солнце не изменило свои привычки. Оно садилось где-то там, куда взгляд не мог дотянуться, так же, как в тот вечер, когда начал использоваться новый календарь Омара, годы назад. Исхак стал считать годы на своих скрюченных пальцах и обнаружил, что с тех пор прошло уже целых тринадцать лет. Что это говорили тогда муллы о плохом предзнаменовании в первый час этого нового календаря?

Знамена смерти висели в небе, совсем как сейчас, этим вечером, эти алые полотнища. Нет, солнце не изменилось.

Исхак стал нести дежурство у ворот, чтобы собрать как можно больше новостей, поступающих из Нишапура. Он услышал от торговца рабами, будто ходжа Омар продолжал работу в «Обители звезд» вместе со своими математиками и будто Академия все еще гудела, погруженная в обсуждение тех нелепых и абсурдных речей. Торговец, который оказался человеком добрым, думал, что, возможно, Омар был пьян в тот момент и ему следовало бы совершить паломничество в святыню благословенного имама в Мешеде, которым он сумеет искупить свою ересь.

Весь в клубах пыли, по направлению к Самарканду галопом промчался дворцовый гонец, крича на ходу крестьянам и пастухам, чтобы те ушли с дороги и дали ему проехать.

– Какие новости? – закричал Исхак.

Через плечо на полном ходу гонец ответил:

– Плохие. Султан Малик-шах умер.

От Балха до Багдада известие о смерти Малик-шаха разнеслось со скоростью, с которой мчались из конца в конец страны лошади на полном скаку. Султан заболел на охоте, и, хотя его врачи делали ему обильные кровопускания, через несколько дней он умер, так и не назвав никакого преемника.

И в Нишапуре, и в Исфахане большие караваны сворачивали с дороги и поворачивали обратно, в то время как в разных местах могущественные эмиры собирали вооруженные войска. Армия, осаждавшая Аламут, отступила, потому что ее командующий сразу же поспешил присоединиться к лагерю Баркиярка, сына Малик-шаха, которого поддержали сыновья убитого Низам ал-Мулка.

Одновременно халиф Багдада утвердил преемником трона другого сына султана. Шли дни, и вскоре все вооруженные люди империи собрались под знамена двух соперничающих лагерей и разразилась гражданская война.

Поскольку Аламут уже никто не пытался захватить, Хасан ибн Сабах незамеченным сбежал в Каир, чтобы провести совет с главами ассасинов в Египте. Гражданская война, истощавшая и разрушавшая Персию, способствовала осуществлению его планов, поскольку его сторонники и последователи не теряли времени и безнаказанно распространяли свои проповеди во всевозрастающем хаосе междоусобицы. Кто бы ни получил трон, Баркиярук или Мухаммад, Хасан получал выгоду от их борьбы. Между тем и в Сирии имелись замки, которые следовало захватить. Его последователи уже перестали маскироваться и укрепляли крепость Дизх-Кох в Исфахане, а в планах уже маячила мировая империя, хорошо организованная и совершенная, которая будет создана с магистрами ассасинов в Каире.

Прошли годы, прежде чем его рука стала заметной в событиях Персии, а затем его последователи потерпели неудачу в попытке убить Баркиярка, получившего власть в победе над своим соперником.


При первом же известии о смерти Малик-шаха Айша с трудом, но заставила Исхака отвезти ее обратно в Нишапур, в небольшой дворец рядом с парком и улицей Продавцов Книг. Здесь ей следовало быть рядом с Омаром, проводившим почти все свое время в «Обители звезд», где трудился над пересмотром геометрии Евклида.

Айша собрала вместе несколько вооруженных слуг, главным образом арабов, всегда голодных и бесстрашных людей, мало интересовавшихся делами остальных персов до тех пор, пока их хорошо кормили и хорошо им платили. Айша также купила резвых лошадей и вьючных верблюдов на базаре. Теперь, когда защитник Омара отправился к милосердному Аллаху, она решила, что лучше всего собственным мечом защищать свою спину и иметь наготове лошадей, которые могли бы вывезти их из Нишапура в любое время. Она не доверяла персам, которые вели себя как овцы: то кормились здесь, а то всем стадом перебирались на другое место.

Айша не заметила никаких особых перемен в жителях Нишапура. Разве только они больше не собирались толпой у ворот дома Омара, прося о его покровительстве. Сейчас, когда началась гражданская война, знать, естественно, искала новые союзы, а толпы в мечетях говорили только об армиях, которые шли из Багдада или Рея. Ночью ворота города закрывались и конные патрули объезжали улицы.

Спустя какое-то время имперский казначей прекратил выплачивать жалованье царскому астроному. И когда Омар нуждался в деньгах для своих учеников, он отсылал своего управляющего на базар взять в долг денег. Да и в сундуке, который ревностно охраняла Айша, всегда имелось достаточно золота.

Как-то она попыталась убедить Омара съездить в лагерь Баркиярка, только что победившего армию Багдада. Эта поездка казалась Айше прекрасным шансом сделать новые пророчества. Разве не написал придворный поэт султана, Му'иззи, оду, воспевающую победу, хотя одновременно и тайно послал побежденной стороне утешительные строки своей поэмы? Но Омар уверил ее в том, что не надо уезжать из Нишапура, так как скоро произойдет лунное затмение и здесь оно будет очень хорошо видно.

Омар не снимал белых траурных одежд по Малик-шаху. Молодой султан Малик-шах, которому исполнилось всего тридцать девять в год его смерти, был его спутником, начиная с юных лет. Теперь он присоединился к Рахиму, и Ясми, и Джафараку, и где все они?

Он написал четверостишие, которое не вызвало у Айши никакого энтузиазма.

– Но в твоих стихах нет ни слова, восхваляющего Баркиярка, – упрекнула она Омара. – Тебе не следует так часто думать о мертвых. Они покоятся в своих саванах и уже ничего больше не могут сделать. Тебе же всего немногим больше сорока, и я, как никто другой, – добавила она нежно, – прекрасно знаю, что твои силы ничуть не угасли. Почему бы тебе не поехать покататься верхом вместе со знатными господами вместо вечного сидения в этой башне и корпения над бумагами?

– Когда-то я скакал вместе с Малик-шахом. С этим покончено. Нет, Айша, сегодня вечером ты увидишь, как исчезнет Луна.

– Неужели шайтан съест ее всю? – Она задрожала в восторженном нетерпении.

– Наблюдай, и ты все узнаешь.

Ту ночь Омар провел на самом верху своей обсерватории. Айша лежала на крыше в Нишапуре, глядя на толпы людей, объятых смешанным чувством волнения и ужаса. Стояла полная луна, и, когда тень начала наползать поперек ее лика, по толпе прополз ропот.

Немедленно взревели карнаи, гулким эхом им ответили седельные барабаны. Стукнули цимбалы, на крышах завопили женщины. Все они, так же, как и Айша, решили, что шайтан со злыми намерениями пытается пожрать луну.

Мрак сгущался, и появились группы мулл с факелами и начали громкими голосами перечислять все девяносто девять священных имен Аллаха, дабы отнять силу у дьявола.

Но свет пропал. Со стороны пустыни подул холодный ветер, и вопли усилились. Наиболее рьяные мусульмане со всех ног бросились молотить в тазы и миски и кричать, пытаясь спугнуть злую силу в небе. Несмотря на их усилия, тень закрыла луну, и вскоре город погрузился бы в кромешную тьму, если бы не танцующие языки пламени от факелов.

Но тут в небе появилась тонкая полоска света, похожая на кривую турецкую саблю, и Айша закричала от радости. Барабаны и цимбалы били с новой страстью, и медленно, медленно дьявол был вынужден извергнуть луну, которую он проглотил.

И только когда в небе появилась вся полная луна, Айша свернулась калачиком и уснула неспокойным сном.

Она вспомнила Омара в его башне и задумалась, не бил ли он в барабан. Скорее всего, ничего подобного там не происходило.

Религиозный пыл, разбуженный затмением Луны, продолжался в течение некоторого времени, и кади, судьи ислама, собрались на совет. Они послали записку Омару с требованием явиться перед ними на следующий день. И стражники, которые принесли послание, остались караулить его и расположились так, чтобы их было видно из окон «Обители звезд» до того момента, когда им предстояло сопроводить его к судьям.

Странно, но никто не предупредил Омара об этом вызове к судьям ислама. Все его друзья, казалось, были поглощены своими собственными делами, хотя его помощники и умоляли учителя не говорить ничего такого, что возмутило бы кади. В конце концов, они считались судьями ислама, и было бы лучше соглашаться со всеми их претензиями, каковы бы они ни были, до тех пор, пока он не заручится поддержкой нового султана или даже, возможно, самого халифа.

Когда Омар вошел в Диван, один лишь взгляд на присутствовавших там показал ему, что весь совет Академии разместился вдоль стены, вместе с главами отделений философии и богословия. Лицом к нему сидели кади в своих белых тюрбанах, во главе с Газали, мистиком, и муфтий, или Приниматель решений, из самой Улемы. Столь переполненным было это помещение, что ему отводилось лишь крохотное местечко прямо перед судьями, где он мог примоститься на коленях.

Ему приходилось часто бывать здесь, читать лекции профессорам, и большинство лиц тех, кто сидел перед ним, было ему знакомо. Но теперь, однако, они не демонстрировали ни малейших признаков знакомства с ним, и Омар понял, какому подвергнется испытанию, даже прежде, чем самый старый из судей проговорил первые слова:

– Бисмилля ар рахман ир рахим, именем Аллаха милостивого и милосердного.

Пока он слушал, все его существо тревожно напряглось, а сознание анализировало не произносимые формальные слова, но чувства этого совета, призванного судить его. Если бы Малик-шах оставался жив, они не посмели бы вызвать Омара на суд. Теперь в глазах всех этих мулл и профессоров права он читал застарелую ненависть, больше не скрываемую.

Один из мулл перечислил обвинения против Омара Палаточника, сына Ибрахима, бывшего придворного астронома султана, да будет он благословен.

Мулла объявил, что сначала надо заняться книгами Омара, поскольку книги эти распространены повсеместно в школах по всему исламскому миру.

Было выдвинуто обвинение на основании этих книг, которые, без всякого сомнения, были написаны согласно учению неверующих греков, что их автор оказался мулшедом, неверующим.

Он явно являлся еретиком, по многим показателям. Во-первых, он заставил предыдущего султана отменить подлинный исламский календарь и снова измерять время в соответствии с идеями неверных.

Кроме того, он создал свою обсерваторию подле кладбища с тем, чтобы иметь возможность бродить среди могил и вести греховную торговлю с мертвыми.

И вот еще: он произносил греховные слова против Бога, утверждая, будто Земля не является центром Вселенной и будто звезды, которые согласно Мухаммаду восходят и заходят на небе, на самом деле не двигаются. Большинство из тех, кто присутствовал сейчас на заседании суда, а все они преданные последователи Аллаха, слышали, как этот неверный произносил именно эти слова. Уже одно это, само по себе, было достаточной причиной для его осуждения. Судя по всему, закончил мулла свою речь, спорить оказалось не о чем. Вне всякого сомнения, все эти обстоятельства были известны каждому. Сотни присутствующих могли свидетельствовать по каждому пункту обвинения. Единственный вопрос, который предстояло решить совету, – какое наказание должно быть применено к книгам Омара Хайяма и самому автору этих книг.

Когда мулла замолчал, заговорил доктор Академии. Он согласился со всеми уже упомянутыми фактами и с тем, что они не требуют никаких дополнительных доказательств. Рука Омара Хайяма, однако, совершила еще одно святотатство, не так широко известное.

Время от времени Омар Хайям пишет рубай, четверостишия, которые, хотя никогда и не были собраны воедино в книгу, повторяются во всех кварталах. Суфии особенно часто цитируют эти четверостишия, и нечестивые души используют их, бросая вызов Корану и традициям ислама. Ваш покорный слуга, скромный служитель улемы, собрал некоторые из этих четверостиший, переписанные разными почерками по всей Персии, однако все они принадлежат перу Омара Хайяма.

Если ученые мужи и достопочтенные кади разрешили бы ему, он, их покорный слуга, зачитал бы вслух эти нечестивые стихи, заранее испрашивая их прощения за произнесение слов, столь нечестивых по своему значению.

Среди присутствующих пробежала волна интереса, и все головы вытянулись вперед. Не каждый знал эти четверостишия. Сейчас, здесь создатель этих четверостиший сам себя обвинит своими же собственными словами.

– Читай и ничего не бойся, – сказал самый старый судья.

Медленно правовик читает стихи, и на лице Омара блуждает слабая улыбка воспоминаний… Вот Ясми рядом с ним, как мог он разделять мысль о рае… Действительно, вот вино спасло его от отчаяния… Ястреб, взлетевший, чтобы схватить книгу человеческой судьбы…

– От этих строчек веет кощунством, – сказал доктор, – но имеется и еще одна строчка явного богохульства.



…О ты, к кому обращены мольбы «Прости!»,

Скажи, где отыскать прощение твое…

Омар удивленно вскинул голову:

– Я не писал этого.

Никто ему не ответил. Бородатые лица под белыми тюрбанами были непроницаемы. Поднялся Газали, избегая смотреть Омару в глаза, и стал пробираться к ближайшему выходу. Омару все стало ясно. Словно строчки на бумаге, Омар сумел прочитать их приговор – он был осужден.

Он тоже поднялся на ноги, и тут напряжение в его душе спало. Ему не хотелось больше бороться с этими однобоко мыслящими учеными и судьями.

– Тебе есть что сказать нам, Омар Хайям? – обратился к нему муфтий.

– Да. Тот стих не мой. Но я могу прочитать вам строчки, еще не записанные мной, – добавил Омар, – они только сейчас пришли мне на ум, в соответствии с моментом.

Гневный ропот послужил ответом на высказывание Омара, и муфтий поднял руку:

– Иди и жди решения судей.

Когда его пропустили через дверь, в которую только что вышел Газали, рябой дервиш наклонился к нему и едва слышно прошептал:

– Святилище и убежище в Аламуте.

Омар ничего не произнес в ответ, и дервиш ускользнул прочь, а стражники подвели его к нише мечети, где тень от минарета лежала на камнях. Со вздохом Омар постарался устроиться поудобнее.

Он не был больше сыном Ибрагима и не был больше ходжой имамом Омаром, любимцем султана, осыпанным наградами и всеобщим поклонением. В течение долгих лет он слышал все эти великие споры, здесь, во внутреннем дворе мечети, в которой он учился у подножия знания, не был он больше ходжой Омаром, а лишь подсудимым, ждущим приговора. Сам муфтий вышел, чтобы сообщить ему решение суда.

– Все книги твои объявлены вне закона, как труды неверующего. Их запретят в школах, а те, что найдутся здесь, будут сожжены. «Обитель звезд» конфискована; впредь все будет принадлежать совету Нишапура. Тебе запрещено появляться в стенах города и выступать перед народом в границах правления Нишапура.

– Понятно, – ответил Омар. – Но что со мной?

Муфтий задумался, поглаживая бороду.

– Некоторые из судей считают тебя сумасшедшим, раз ты смог поднять руку на веру в Аллаха. Может, это и так, не знаю. Ты свободен, но должен покинуть Нишапур и все исламские академии.

– Надолго?

– Навсегда.

Когда стражники ушли, Омар вышел из ворот. Не обращая внимания на шепот в толпе, которая собралась посмотреть на него, он машинально повернул вниз по знакомой улице Продавцов Книг.

– О неверующий! – раздался насмешливый голос.

Группа школяров, толпой двигающаяся вниз к парку, затихла при его приближении. Из книжных лавок выглядывали любопытные лица, когда он проходил мимо. Там, где улица поворачивала, он остановился у фонтана. Вода сочилась из него так же, как и двадцать пять лет назад, и по-прежнему около него на камнях сидели женщины, погруженные в сплетни. Одна из них удивленно воскликнула что-то, девочка, заполнявшая водой глиняный кувшин, обернулась и опешила, увидев прямо перед собой Омара. Кувшин, наполовину заполненный, упал и разбился о камни.

– Прошу прощения! – порывисто сказал он и, развернувшись, пошел прочь.

Двадцать пять лет назад, когда он ждал у родника Ясми, он был настоящим, а все другие люди вокруг воспринимались им лишь как бледные тени, которые приходили и уходили, двигаясь, словно фигурки на китайском фонарике. Теперь они стали реальны, а он превратился в тень, без всякой цели бредущую куда-то. Это случилось тогда, когда они отняли у него «Обитель звезд».

Айша, плача, умоляла его тем вечером собрать все, что сумели сохранить его последователи, сундук с золотом и ее личные вещи и бежать с нею в Каср-Качик. Здесь, в Нишапуре, она всего боялась. Разговоры, слышанные в переулках, насмешки толпы в мечети! Пора было уезжать отсюда, она позаботилась о лошадях и держит наготове их и верблюдов для вещей. Пора ехать, прежде чем новая беда свалится на их головы.

Но Омар не чувствовал никакого желания покидать Нишапур. Он не успел закончить комментарии к трудам Евклида, работа ожидала его в «Обители звезд».

– Нет, – сказал он и отправился на крышу размышлять над случившимся и над тем, что ему теперь делать. Но ничего путного он не смог придумать. Только сидел и смотрел, как вечернее зарево превращалось в закат.

Было почти темно, когда прибежал Исхак:

– Ай, господин, большая толпа движется к «Обители звезд». Там солдаты, муллы и всякий сброд. Они громко выкрикивают хулу тебе, и, возможно, они будут грабить башню. Давайте поторопимся, соберем все, что сумеем, и отправимся в Каср-Качик, прежде чем закроются ворота. Вааллах, здесь совершенно небезопасно.

– Седлай одну лошадь, – сказал Омар, вставая.

Усевшись верхом, он выехал из внутреннего двора, приказав Исхаку никого из домашних не выпускать. Он пересек парк и помчался через городские ворота у реки, подхлестывая лошадь и пустив ее галопом.

В тот час дорога была почти пустынна. Когда он выехал из-под деревьев, его взгляд обратился к возвышавшейся обсерватории. Вместо темного силуэта на фоне звездного неба он увидел красные отблески.

По мере того как он подъезжал ближе, он различил языки пламени под клубами дыма. Вонзив шпоры в бока лошади, он рванулся вниз по склону сквозь рассеянные группы людей. У входа в сад он выпрыгнул из седла и побежал внутрь. Дым клубился вокруг него, и огненные языки облизывали амбразуры башни, то вырываясь из них, то исчезая внутри здания. Дыхание горячего воздуха опалило его лицо, и его откинули чьи-то руки, которые крепко схватили его за локти.

– Ай-алла! Слеп ты, что ли! Там же огонь.

– Там все горит.

– Да, и хорошо горит. Смотри, как пламя ест башню.

Люди, оттащившие его от двери обсерватории, с жизнерадостным восторгом обсуждали зрелище. Кое-кто из них в руках держал узлы, а какие-то двое ссорились из-за ширмы с вышитым на ней драконом, одновременно споря, стоило ли тащить ее на базар, чтобы продать.

Омар был наполовину оглушен криками и суетой, царившей вокруг, когда толпа убежала с награбленным. Первый этаж обсерватории превратился в огромную ревущую печь, и огонь поедал верхние этажи.

Все его книги и записи хранились там, на третьем этаже, там же находились звездные таблицы и отчеты о наблюдениях, годами проводившихся в обсерватории, наполовину законченные комментарии к трудам Евклида.

– Книги, что там с книгами? – кричал он, тряся стоявшего поблизости мужчину.

– А, что? Книги… книги – хорошее топливо. Айе, да, правда, мы сложили их вон там, внизу.

Мальчишка пробежал мимо, спрятав что-то под рубашкой. Солдаты ножами вырезали дракона из рамки. Так было легче тащить ее без рамы. Они с интересом наблюдали, как рухнул второй этаж башни и вокруг рассыпались искры.

Когда крыша башни упала, она превратилась в печную трубу, возвышающуюся над вспыхивающими и тлеющими углями. Огонь уже не пылал столь ярко, жар спал. Голоса утихали, по мере того как толпа схлынула, спеша вернуться прежде, чем закроются городские ворота.

Группа всадников въехала в сад и остановилась, чтобы посмотреть на открывшееся им зрелище. Кто-то подошел, чтобы осмотреть большой бронзовый глобус Авиценны, который вынесли из башни, и теперь он стоял в безопасности, вместе с астролябией на нем. Значит, глобус когда-нибудь сможет послужить другим наблюдателям за звездами.

– Ваше превосходительство напишет оду по случаю этого события?

Омар, пораженный, огляделся. Вопрос задавал кто-то из вновь прибывших, и он адресовал его человеку, обряженному в одежду судьи, верхом на великолепном белом коне.

Всадник показался ему знакомым, и спустя мгновение Омар узнал в нем Му'иззи Восхвалителя, придворного поэта.

Му'иззи притворился, будто не заметил астронома. Вместо этого он отпустил какую-то остроту по поводу пожара и повернул свою лошадь, намекая своим спутникам, насколько они припозднились. Стук копыт слышался уже на дороге, и Омар остался один.

Ему и в голову не приходило покидать это место. Здесь он работал, и годы его трудов тлели теперь там, среди тех почерневших камней. Он вспомнил о своих помощниках и, задумавшись над их судьбой, решил, что все они сбежали от толпы.

Тлеющие угли лежали толстым слоем и напоминали множество роз, светившихся изнутри, сначала ярко освещенных этим огнем, затем постепенно затухавших, становившихся все тусклее и тусклее по мере того, как сгущалась ночь и ветер стихал. Однако в его сознании пламя продолжало реветь, и он чувствовал этот жар, который нес опустошение. Такое уже было с ним раньше, когда горела палатка на берегу Евфрата, совсем недавно. Ничто не могло уничтожить это воспоминание, и он снова чувствовал жар от пламени, наблюдая, как дым окутывал покрывалом полосу неба.

Но здесь круглая луна смотрела вниз с ясного неба. Омар мерил шагами разоренный сад. Некоторые розовые кусты усыпали лепестками своих цветов дорожки, в тени цвела белая лилия. Омар чувствовал, что он должен быть осторожен, чтобы не наступить на цветы, очертания которых с трудом угадывались в темноте. Было бы лучше взобраться на коня и покинуть это разрушенное место.

Его коня, однако, украли, а может, тот блуждал где-то в темноте. Поэтому Омар пошел прочь пешком. Луна светила над ним, и отбрасываемая им тень составляла ему компанию, двигаясь рядом в такт его большим шагам…

Городские ворота уже заперли, и стража окриками прогнала его. Так что он побрел через пригородное поселение, пока не оказался рядом с освещенным дверным проемом. Когда он услышал приглушенный взрыв смеха и перебор струн, он остановился.

В мастерской под навесом он разглядел только гончарный круг, с налипшей на нем глиной, и коврик с одним или двумя кувшинами. И все вокруг оказалось наполненным ароматом вина. Омар вошел, отогнув занавеску, загораживающую внутреннее помещение.

Вдоль стен один над другим были развешаны кувшины. Девочка-крестьянка с открытым лицом улыбалась человеку, перебиравшему струны неуклюжими пальцами. Старик держал в руках кувшин, как будто обнимал его, при этом наливая в чашу.

– Осторожно! – закричал Омар. – Не расплескай.

Когда он взял в руки чашу, прохладное красное вино радостно перекатывалось, и он потягивал его, в то время как эти трое не спускали с него глаз.

– Маш-алла! – произнес седобородый, низко кланяясь, – ваша честь заблудились?

Омар оглядел свою одежду, покрытую пылью и пеплом. Потом со вздохом опустошил чашу. Здесь, в этой винной лавке, стояла прохлада, и старый гончар со скрюченными пальцами от тяжелой работы походил на архангела. Усевшись подле кувшина, Омар задумался.

– Сегодня, – наконец произнес он в ответ, – я выгнал из своей опочивальни религию и науку и развелся с ними, взяв в жены дочь виноградной лозы.

– Какие странные имена у твоих жен, – рассмеялась девочка.

– Пойте, – потребовал Омар, – а ты, с открытым ртом, играй. Такой развод случается не каждый день.

Он замолчал надолго. Вино музыкой булькало, выливаясь из кувшина, и Омару захотелось привлечь внимание остальных к этим мелодичным звукам. Он приложил руку к прохладному боку кувшина и обратился к гончару:

– Что, если эта глина, подобно мне, когда-то была вздыхающим влюбленным – его губы прижимались к губам прекрасной возлюбленной, и его руки ласкали ее шею?

– Кто знает? – сонно отвечал старик.

Потом Омар слушал пение девушки, но и оно стихло. Все погрузилось во мрак, и он уже спал. Проснувшись, он сел, покачал кувшин, но тот стоял уже пустой. Он перевернулся на бок и снова погрузился в сон.

Когда кто-то коснулся его плеча, он открыл глаза и увидел, что все вокруг было заполнено серым светом. Старик выглядел обеспокоенным и испуганным.

– Просыпайся, мой господин, – подгонял он Омара, – муэдзин уже зовет с минарета. Просыпайся.

– Не обращай на него внимания, – сказал Омар, – ведь он зовет тебя из укрытия, спрятавшись от тебя на башне. Остерегайтесь его.

И он снова перевернулся на другой бок, рядом с пустым кувшином. Почему он должен был вставать, когда ворота Нишапура все равно закрыты для него? И «Обитель звезд» засыпана пеплом…

– Послушай же, господин, – умолял старик.

– …Идите молиться… все на молитву… туда, где возносятся молитвы к небу…

Отдаленный призыв отражался в стенах комнаты гончара, и Омар поднялся на ноги, слегка пошатываясь. На пороге он остановился, о чем-то задумавшись. Наступал рассвет.

И он снова вернулся в дом и уснул. Днем вертелся гончарный круг, рассеивая вокруг прохладные капли воды. Скрюченными пальцами гончар создавал из влажной глины причудливые формы. Ночью Омар охлаждал пылающий в груди огонь вином до тех пор, пока ряды фляг, столь неподвижных при солнечном свете, не становились человеческими лицами, способными говорить с ним. Когда он утомлялся от разговора, он засыпал и даже не пытался считать дни.

– Меня они не беспокоят, – мудро изрекал он, объясняя это гончару, – ни дни, которые ушли, ни дни, которые еще не настали.

Однако однажды один из наступивших дней принес волнение. Айша и Исхак стояли подле него, и голос Айши пронзительно звенел от гнева:

– Какое новое безумие охватило тебя? Знаешь ли ты, что мы все эти недели где только не искали тебя? Эй-уо-алла! – Она заломила руки. – Разве мало того, что они сожгли «Обитель звезд», а базарные ростовщики забрали городской дом в уплату твоих долгов?

Но все это произошло, должно быть, уже вчера. Пожар утих, а огненные языки уже, несомненно, превратились в холодный пепел.

– Эй, да они отняли и Каср-Качик. Теперь твое имя подвергается осмеянию при дворе нового султана. Он отменил твой календарь и вновь восстановил отсчет по лунным месяцам…

– Мой календарь?

– Да, им больше нечего с ним делать. Разве мало мне, что женщины в купальне показывают на меня пальцами и говорят: «Смотрите, вот рабыня Омара Хайяма!» Разве мало, когда шлюхи этого Му'иззи разъезжают в паланкинах и черные рабы очищают им путь, а у меня осталась только лошадь и Исхак. Ты же в это время погряз в вине с этой дочкой гончара…

– Все, хватит. – Омар сел. – Айша, обещаю тебе, что женщины больше не станут дразнить тебя именем Омар Хайям и впредь эти павлиньи курицы Му'иззи не будут иметь оперение ярче, чем у тебя. Исхак, ты ведь припас кое-что из серебра?

– Один лишь Аллах знает сколько! – сказала Айша.

– И у Айши есть сундук золота и кое-какие вещи?

Рабыня и стражник обменялись красноречивыми взглядами. Давным-давно они убедились, что Омар мог читать их мысли, но тем не менее эта его способность не переставала их удивлять.

– И украшения у нее есть, – поторопился согласиться Исхак, – и сундучок с монетами.

– Тогда будь свидетелем, о гончар, что все это, принадлежавшее мне, я отдаю моей рабыне и моему слуге, которых ты видишь перед собой. Сходите к муфтию Нишапура и засвидетельствуйте, что такова моя воля.

Пораженные, все на какое-то время умолкли, потом Исхак с любопытством спросил:

– Но, господин, а как же ты сам?

Омар задумался над тем, что осталось на этом свете из принадлежавшего ему. Его книги, запрещенные в школах, его сгоревшие записи, его забытый календарь и сам он, выгнанный из всех исламских академий?

– Где-то там, за далью небесной сферы, – глубокомысленно ответил он, – там спрятан кубок, который каждому предстоит испить до дна. Не вздыхай, когда придет твой черед взять его в руку, но радостно осуши его. Это – все, что мне ведомо.

Исхак подтолкнул гончара локтем в бок и многозначительно дотронулся до своей головы.

– Да, скажите тому же муфтию, – продолжил Омар, – что я отправляюсь с караваном, уходящим в Алеппо, а вы отправляйтесь в Нишапур – все.

Когда они были уже в седлах, продолжая о чем-то переговариваться и спорить, Айша вдруг начала плакать под чадрой. Исхак помог ей усесться на лошадь и воскликнул:

– Женщина, о чем теперь ты плачешь?

– Я не знаю. Но… а эти сундуки, они действительно станут моими?

– Непременно. Ведь господин сам сказал так.

Медленно Айша высушила слезы. На пути к дому муфтия она не могла удержаться и не заглянуть сквозь ворота на большой базар, где женщины с закрытыми лицами толпились вокруг шелков.


В воротах караван-сарая, в двух днях пути от Хорасана, сидел на корточках Омар, помешивая огонь, у которого он грелся всю ночь. На его плечах повис потрепанный плащ из верблюжьей шерсти. Голые ноги он вытянул поближе к тлеющим уголькам.

В ночном небе созвездие Дракона спускалось к западным холмам. Еще два часа, и его время истечет, так как наступит рассвет. Порыв ветра пошевелил опавшие листья, мертвые листья закружились, подобно несчастным душам в мучениях. Омар сгреб их с земли руками и кинул на угли. На мгновение сверкнуло пламя. Грудь зудела, и он с наслаждением почесался. Час приближался.

Но что-то потревожило его. Стук копыт лошади по высохшей глине дороги прекратился, и одинокий всадник приблизился к костру.

– О сторож, – обратился к нему незнакомец, – это караван, идущий в Алеппо?

– Да, – ответил Омар.

Всадник спешился, размял свои закостеневшие в седле ноги и зевнул.

– О-алла, как долго я скакал сюда из Нишапура. Путешествует ли ходжа Омар Хайям с этим караваном?

Подкинув немного веток колючки в костер, Омар задумался. Заслышав голоса, из своего укромного места за воротами появился владелец караван-сарая и уселся на корточки около всадника.

– Нет, – сказал каравансарайщик, – здесь только один торговец, но и он ни ходжа, ни Хайям.

– Я тот, кого вы ищете, – признался Омар, поразмыслив.

Мужчины посмотрели на него и расхохотались.

– О-алла! – со смехом сказал всадник. – Неужто я должен передать письмо самого халифа караванному сторожу с нестриженой бородой? Сам халиф Каира пишет Омару Хайяму, предлагая ему хорошие деньги, если тот составит ему гороскоп. И мне поручено доставить его с почестями ко двору Каира.

– Инш-алла! – воскликнул владелец караван-сарая. – Неужели правда?

Посыльный вытащил из пояса свернутое письмо, перевязанное и запечатанное большой печатью.

– Взгляни сюда! – сказал он.

– Скажи, я ведь не ошибся и господин Хасан из Аламута сейчас тоже при каирском дворе и пользуется особым доверием господина вашего халифа, да? – поинтересовался Омар.

– Кто ты такой, чтобы знать это? Ну да, он – там, как ты и сказал. Но какой…

– Принеси мне перо и чернила, – приказал Омар каравансарайщику, не спускавшему с него глаз.

Омар взял письмо и повертел его в руке. Тяжелое и, без сомнения, длинное. Было бы достаточно просто сорвать перевязь и выяснить, что в нем написано. Омар закрыл глаза и еще раз взвесил письмо на пальцах.

Зачем эти двое подошли к костру и потревожили его в этот час? Теперь перед его мысленным взором снова стоял Низам, опять вопрошавший его, сможет ли он по-новому измерить время, и Малик-шах, жаждущий услышать предсказание, и Акроенос, обогатившийся с его помощью. Теперь ему все стало ясно. Хасан стремился воспользоваться его умом, академики и кади сослали его, а придворные султана насмешничали и издевались над ним… Все это время он был похож на бесполезную листву, гонимую по воле ветра.

Когда-то он был столь самоуверенным, не сомневающимся во власти, которой обладал. Он протянул руку к завесе Незримого, и что же?! Незримое так и осталось столь же далеким, как и прежде.

– Вот перо, – раздался голос владельца караван-сарая.

И Омар вновь почувствовал перо в своей руке.

– Если он умеет писать, – прошептал хозяин посыльному, – никакой он не сторож.

Ему следует поскорей избавиться от этих двоих, перед тем как зазвучит барабан. Да, он должен написать ответ халифу Каира от Омара Палаточника, который сшил себе так много шатров знания. Наклонившись ближе к костру, Омар написал четыре строки на обратной стороне письма.

Когда он протянул бумагу посыльному, тот воскликнул:

– Но ты же даже не прочитал письмо!

– Я знаю, что в нем.

Не спуская с Омара глаз, всадник отступил от костра. Вот он каков, этот Омар Хайям, именно таким его и описывали… чародей, читающий человеческие судьбы. Ведя за собой своего коня, он вошел вслед за хозяином в ворота. Омар внимательно посмотрел через плечо. Созвездие Дракона было уже на гребне холмов, и в воздухе ощущался предрассветный холод. Теперь наконец-то он остался один, без друга, верного спутника, без утешителя, без семьи.

Какие слова говорила тогда Ясми об этом предрассветном часе? Как жестоко оставаться одному без разделенной любви, когда звезды в небе гаснут. Была ли Ясми тенью на завесе Незримого? А Рахим… Рахим, чья кровь капля за каплей падала на глину и никогда больше не потечет по его жилам. Ему, Омару, нельзя думать о них. Их никогда больше не будет. Они не появятся здесь снова, как этот верховой посыльный, прискакавший по большой хорасанской дороге.

Сжав голову руками, Омар раскачивался, стоя на коленях у дороги.

– О, будьте милосердны, – плакал он.

Ибо час их появления был неминуем. Тени собирались в темноте, кружась по дороге. Они толпились теперь подле него, их едва узнаваемые голоса о чем-то кричали, напоминая голос ледяного ветра.

Он не мог коснуться их, хотя и протягивал к ним руки. Не мог остановить их поспешный уход.

Он не мог видеть их. По пятам темноты они стремительно устремлялись вдаль, оглядываясь назад, на него. Их тонкие голоса убеждали его следовать за ними в необъятную даль.

И он должен поторопиться. Он поднял глаза к небу. Звезды исчезли. Пора. Оглушенный, он поднялся на ноги и побежал будить спящих. Когда он ударил по барабану кулаком, стены караван-сарая повторили этот звук.

Омар спешил от человека к человеку, поднимая их из-под стеганых одеял. Зазвенели колокольчики зашевелившихся верблюдов. Кто-то кашлял, кто-то бранился, бадья плескалась в колодце…

– Но, – удивился держатель караван-сарая, пересчитывая монеты в своей руке, – я же видел, как он написал стих на письме халифа.

Хозяин каравана завязал кошелек и спрятал его в пояс.

– Да, Аллах наказал его. И все же он никогда не просыпает солнце. Вот, послушай. – И, повернувшись в седле, позвал Омара: – Эй, сторож, куда идет караван?

Омар, тянущий за веревку первого верблюда, обернулся. День наступил, лучи солнца проникали сквозь пыль, поднятую в караван-сарае.

– Туда, куда ушла ночь, – ответил он нетерпеливо. – Но мы должны поторопиться.

– А где это? – спросил владелец каравана с улыбкой.

Устало Омар провел рукой по глазам.

– Нигде, – сказал он. И, накинув свой ободранный плащ на голову и подняв палку, потянул ведущего верблюда за собой через ворота.
 

* * *
Вы читали главу из книги Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".
Это большое художественное жизнеописание Омара Хайяма – персидского философа, ученого, государственного деятеля и поэта, обессмертившего свое имя и время, в котором жил, в своих непревзойденных стихах. Будучи астрологом при дворе Мелик-хана, Омар Хайям успевал заниматься астрономией, алгеброй, геометрией и сочинением своих удивительных четверостиший (рубаи), в которых философская глубина уживалась с иронией и лиричностью. Каким же был этот человек - Омар Хайям? В каком мире он жил? Какие люди его окружали? Отвечая на эти вопросы в своей книге, Гарольд Лэмб воссоздает атмосферу средневекового Востока, где прекрасное и страшное слито воедино.

Спасибо за чтение.

.......................................
© Copyright: Гарольд Лэмб - Омар Хайям 

 


 

   

 
  Читать текст книги: Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".