на главную
содержание
  
предисловие
   
часть 1  -  глава 1
   
часть 1  -  глава 2
 
часть 1  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 1
 
часть 2  -  глава 2
 
часть 2  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 4
 
часть 3  -  глава 1
 
часть 3  -  глава 2
 
часть 3  -  глава 3
  
часть 3  -  глава 4
  
часть 3  -  глава 5

часть 4  -  глава 1
 
часть 4  -  глава 2
 
часть 4  -  глава 3
 
часть 4  -  глава 4
 
часть 5  -  глава 1
 

   
омар хайям лучшее:
 
хайям омар о жизни

хайям омар о любви

хайям омар  о вине

хайям омар счастье

хайям омар  о мире

хайям омар о людях

хайям омар  о боге

хайям  смысл жизни
 
хайям мудрости жизни
 
омар хайям и любовь
омар хайям и власть
омар хайям и дураки
  
рубаи   100
рубаи   200
рубаи   300
рубаи   400
рубаи   500
  
рубаи   600
рубаи   700
рубаи   800
рубаи   900
рубаи  1000
   

Гарольд Лэмб: Омар Хайям: часть 1 - Ранняя весна года 1071-го

 
Часть первая
Глава 3

Долина реки Арзанас с видом на озеро Ван в Армянских горах, в пяти неделях пути груженого верблюжьего каравана к западу от Нишапура. Ранняя весна года 1071-го по христианскому календарю

Джафарак, шут султана, погрузился в размышления, сидя на своем белом осле. Короткие ноги торчали с обеих сторон худого, с торчащими ребрами животного. Алый плащ закрывал его высохшее тело. Только ясные карие глаза беспокойно поглядывали из стороны в сторону.

У Джафарака, изо всех сил старавшегося держаться поближе к мрачному султану, своему господину, не было сомнений в том, что им предстоит не совсем обычное сражение.

Они велели ему дожидаться у каравана, на котором помещалась поклажа, там, где собрались все исламские священнослужители – муллы. Как сказали они, там будет самое безопасное место. Но Джафарак сказал: «Нет».

– Самое безопасное место, – парировал шут, – окажется за спиной моего господина. Мусульмане никогда не пошлют туда ни одной стрелы, а христиане и знать об этом месте ничего не будут.

Это понравилось его господину, султану Алп Арслану Сельджуку, властелину мира, владыке Востока и Запада. Итак, Джафарак занял свое место рядом с красным знаменем и зонтом от солнца, предназначенным для султана, который вооруженные рабы держали над головой Алп Арслана. Султан больше не смеялся, в эти последние дни от мусульманских воинов требовалось большое терпение.

Поскольку Алп Арслан водрузил свое знамя поблизости от самой высокой точки долины, около стен города Маласгерд, перед ним раскинулась холмистая, плодородная долина. По этой долине выдвигалось воинство христиан, ненавистных руми[12], воинство, которым командовал сам император Константинополя – император, чьи предки были ярыми противниками ислама вот уже на протяжении четырех столетий.

До сих пор Алп Арслан довольствовался набегами далеко в глубь владений императора – направляя передовые отряды всадников в самые жизненно важные части Малой Азии, доныне остающейся цитаделью Азиатского Рима. Эти передовые доверенные отряды терзали руми и вызывали в них ярость до тех пор, пока наконец император не собрал все свои силы для нанесения ответного удара этим осторожным туркам, которые бросали ему вызов столь смело и чьи предки, сыновья Токак Боумана, появились из необъятных просторов Центральной Азии, чтобы победным маршем пройти перед самым носом у Константинополя.

И вот сейчас император выступил со своей тяжелой конницей и тяжелой пехотой, наемными стрелками булгарами, шумными и неистовыми в бою грузинскими всадниками и дружественными армянами, сражавшимися за свою землю против нашествия ислама. Это огромное, медлительное воинство, гибрид, как и войско Сеннашериба, по слухам, насчитывало семьдесят тысяч душ. Медленно двигаясь, оно заполняло долину вслед за отступавшими турками, численностью которых не превышала пятнадцати тысяч.

Христианскому императору, отличному воину, не терпелось вступить в схватку с турецкими всадниками, которые избегали столкновения с ним на протяжении многих месяцев.

Но теперь, к полной неожиданности для своих собственных офицеров, султан Алп Арслан воткнул знамя в землю, расположил конные полки поперек долины и стал ждать прибытия императора.

Странным казалось Джафараку, что пятнадцать тысяч должны остановиться и ожидать, пока их атакуют семьдесят тысяч.

Он слышал, как кто-то из эмиров сказал, будто старая турецкая конница не в силах противостоять натиску более тяжелых уланов-румийцев в рыцарских доспехах. Они говорили об этом лишь тогда, когда считали, что их никто не слышит, никто, кроме придворного дурачка в его шутовском наряде. Но все равно Алп Арслан оставался ждать на том же самом месте, ждать вместе со своей конницей, в то время как передовые знамена христиан все более приближались, медленно перемещаясь в облаках пыли. Джафарак знал, что многие офицеры боятся оказаться в окружении; они привыкли нападать и преследовать или столь же стремительно отступать.

– Этого не произойдет, – медленно произнес Алп Арслан своим низким голосом. – Руми уже разбили свой лагерь, там, вдали, на том конце долины. Они изо всех сил пытаются настичь нас, а мы останемся здесь. Это решено, и это записано. А то, что записано, тому не миновать.

Джафарак, сидевший подле старшего принца, заметил, как сын поглядел на своего отца, словно испугавшись его слов.

«Возможно, – думал шут, – исход сражения следующего дня уже предрешен, как утверждают набожные муллы и как пророчат ученые астрологи». Он думал о нетерпении великого христианского императора, о пустынных пыльных просторах и застывших всадниках – сельджукских турках, тех, которые никогда не ведали поражения в бою. Возможно, все было предрешено, и в конечном счете на следующий день им предстоит только перемещаться назад и вперед, как пешкам на шахматной доске в игре, исход которой предопределен свыше.

Алп Арслан не спал той ночью.

Рахим поднялся еще до наступления рассвета, дрожа от холода и волнения. Он поручил Ярмаку в который раз наточить свой меч и заставил других слуг заняться его боевым конем. Он жадно и торопливо сделал несколько глотков и на мгновение окунул голову в воду. Теперь, когда пробил час битвы, это совсем не напоминало начало охоты за антилопой в степи.

Все здесь оказалось совсем не похожим на то, что ожидал увидеть Рахим. Вместо того чтобы вскочить в седло на рассвете и помчаться вперед с боевым кличем, Рахиму ничего не оставалось делать, кроме как часами беспокойно бродить вокруг своего коня. Завеса тумана вокруг него тем временем постепенно таяла и исчезала, а его люди, сидя на корточках, играли в кости. Когда он взбирался на лошадь, он мог видеть головы и копья всадников, проезжавших мимо, как на прогулке. Время от времени он слышал какие-то звуки, словно ветер мчался над лесной чащей где-то далеко, а однажды вдали, за туманом, раздался громкий ропот, похожий на шум толпы, колышущейся у мечети в Нишапуре в праздничный день.

Когда странный всадник проносился мимо, Рахим закричал ему, нет ли новостей о битве. Всадник, турок, лишь посмотрел на него и продолжил свой путь. Тогда, потеряв всякое терпение, Рахим помчался рысью к своему командиру, эмиру, собиравшему под свои знамена всадников-добровольцев в Нишапуре.

– Пошлите нас вперед, – нетерпеливо крикнул он, – или мы не увидим начала битвы!

К своему удивлению, он узнал, что сражение идет уже несколько часов там, в долине. Хорасанец слышал странные новости.

…Христиане послали против мусульман демонов, закованных в железо… Целый полк был потоплен в реке… Султан ушел в горы справа, где орды грузин и армян не ослабляли натиск… Долина, как и все вокруг, заполнена христианами…

– Но нет, – крикнул кто-то, – смотрите, вот наш господин, султан! Взгляните, вон там!

Рахим приподнялся в стременах и огляделся. Он увидел кавалькаду всадников, несущихся поперек холма перед ним. Во главе всадников на белом коне мчался широкоплечий, крепкий мужчина, с усами, закручивающимися вверх на его морщинистом смуглом лице под высокой черной шапкой из овчины. В левой руке он держал белый жезл из слоновой кости, а колчан с луком болтался у его бедра так естественно, словно это был не сам султан, а стрелок из дворцовой охраны.

– Где же султан? – прошептал Рахим, обращаясь к одному из офицеров.

– О аллах, разве ты не видишь, вон он там – первый.

Рахим ожидал увидеть шелковые одежды, трепещущие на ветру от безудержного галопа, шлемы, украшенные султаном, знамя, услышать барабанный бой, впрочем, все, что угодно, но не это. Глубокое разочарование охватило его при виде этих обычных безликих воинов и карлика на белом осле, во всю мочь семенившего за ними. В молчании он вернулся на свое место.

В полдень, когда Рахим чувствовал себя уже и голодным, и усталым, его окликнул Омар:

– Сражение все ближе, Рахим. Я наблюдал его с холма, вместе с турками. Пойдем!

Когда они поднялись на высоту, по которой проехал султан, Рахим услышал гул, подобный жужжанию тысячи ульев. Слабый звон металла и стук лошадиных копыт. Солнце рассеяло последние остатки тумана, и вся долина открылась взору, с множеством крошечных всадников, перемещающихся по ней. Время от времени они замедляли шаг, двигались размеренно, словно скот, выгнанный на пастбище. Но тут же неожиданно неслись во весь опор назад, к холму, словно направляемые непреодолимым порывом ветра.

Несколько часов христианская конница давила турок, которые медленно отходили, затем наползали снова. Стрелы турецких лучников ни на секунду не прекращали сыпаться градом. Рахиму казалось, будто это несметное число крошечных всадников решило разом двинуться вниз в долину.

– Смотри! – крикнул Омар.

Слуги, вскочив на ноги, махали им. Полк хорасанцев пустился рысью под рокот седельных барабанов.

– Наконец-то, – закричал Рахим, – они атакуют!

– Аллах, о аллах! – вопил мальчик, волоча за собой длинное копье, судорожно вцепившись в стремя Рахима и пытаясь не отставать от лошади.

«Вот оно, – думал Рахим, – вот момент, которого я ждал». Он вытащил меч, затем опять вставил его в ножны, поскольку все вокруг него лишь выставили перед собой щиты.

– Смерть им, смерть им! – зарыдал мальчик с копьем и упал на землю, не в силах больше поспевать за скакуном.

Конница неслась поперек возделанной земли, перескакивая через канавы, заполненные водой.

Часом позже они все еще мчались по долине. Но здесь их лошади шарахались от тел, наполовину утонувших в грязи. Лошади без всадников неслись за ними, а арабы хватали добычу, рассеянную по всей долине.

– Ну, теперь-то, – воскликнул Рахим, съедаемый нетерпением, – султан, несомненно, призовет нас вступить в сражение.

Но к сумеркам они прибыли в полк турецкой конницы, спешившейся в заброшенных садах, и здесь им приказали ждать всю ночь. Хотя турки и раздобыли где-то сухие щепки и разожгли большие костры, у хорасанцев не нашлось ни огня, ни продуктов, и они продремали, борясь с усталостью, до первого света, когда звуки далеких труб разбудили их.

Трубы трубили в лагере христиан, куда император собрал разбитый центр своего войска. Его резервы в темноте отошли далеко в тыл или по недоразумению, или в результате предательства, а пехота оказалась отрезанной по флангам на холмах и окружена всадниками Алп Арслана, и теперь, на рассвете, трубы призывали тяжелую кавалерию из Константинополя на подмогу. Но ни Рахим, ни Омар ничего не знали об этом, сонные и окоченевшие от холода, идущего от сырой земли.

Слуги оседлали для них скакунов, и, прежде чем они сообразили, в чем дело, они уже оказались в гуще несущихся галопом и что-то выкрикивающих всадников.

Руки Омара судорожно вцепились в узду, в голове пульсировала кровь, как при лихорадке. Какими-то всплесками его сознание отмечало отдельные события вокруг него. Вот развязался тюрбан у всадника и теперь болтается вокруг его головы, вот мужчина бежит босиком с открытым ртом, вот опрокинутая телега с крестьянином, от страха прижавшимся к земле.

Внезапно откуда-то появился человек, который полз на руках и коленях. Всадник натянул поводья и на миг остановился над ним, чтобы с силой вонзить в него копье. Острие копья воткнулось в кольчугу, затем от толчка глубоко проникло в тело. И в тот же миг кровь хлынула изо рта, голова поникла, но тело все еще продолжало ползти. И Омар с удивлением подумал, что это, очевидно, был христианский солдат.

Он повернул голову, ища глазами Рахима. Всадник с разболтавшимся тюрбаном вцепился рукой в стрелу, торчащую из его бедра. Омар слышал, как он мычал от боли.

С другой стороны показались палатки. Послышались скрежет железа и крики. Омар заметил пену, выступившую на шее его коня, и ослабил поводья. Он усмехнулся, когда задумался, как ему удалось проскакать через все поле боя, так и не обнажив своего меча.

Рахим стоял, спешившись перед большой палаткой. Вокруг него спешивались остальные хорасанцы, чтобы отыскать себе добычу. Похоже, никто не отдавал им приказаний, но они кричали и суетились, как маленькие дети. Трое из спутников Рахима вышли из палатки с дамасскими тканями и серебряной посудой. Они вели за руку девушку.

Та изумленно оглядывалась вокруг себя, сбитая с толку происходящим, ничего не понимая. Копна блестящих светлых волос, золотистых, как пшеница, закрывала ее лицо. Она не носила ни паранджи, ни покрывала, ее тонкая талия была обхвачена золототканым поясом. Вооруженные люди смотрели на нее с любопытством: никогда прежде они не сталкивались с женщиной из христианского мира.

– Эй, Омар, – крикнул Рахим, – это Аллах поздравляет нас с победой!

«Победа!» Как странно звучало это слово.

– Должно быть, это рабыня какого-то христианского господина, – с радостным ликованием продолжил Рахим. – Я убил этого неверного, вон там. Давай войдем в палатку…

– Берегись! – внезапно закричал Ярмак. – О аллах!

Между палатками к ним неслась группа всадников на грязных и потных лошадях. Они сжимали мечи и топоры и скакали словно демоны. Под круглыми железными шлемами можно было различить вытянутые суровые лица. Христианские всадники.

Омар схватил поводья и повернул своего коня как раз в тот момент, когда вражеские всадники наскочили на него. Лошадь повернулась и встала на дыбы, отбросив его назад.

Что-то ударило его в плечо, и лязгающие копыта боевого коня едва не задели голову Омара. Его обдало грязью, грязь забила глаза и рот. Протерев глаза, он понял, что лежит на земле. Шатаясь, он сумел приподняться и встать на ноги.

Один из слуг корчился и извивался на земле, словно боролся с невидимым врагом. Рядом с ним Ярмак склонился над Рахимом, пытавшимся приподняться на колени.

Омар подбежал к нему и схватил за руки. Рахим улыбался какой-то странной улыбкой.

– Ты ранен, о брат мой?!

Его молочный брат посмотрел на него так, словно слова больше не имели никакого смысла. Омар велел Ярмаку принести чистые тряпки.

Он осторожно опустил раненого Рахима и начал поднимать край его кольчуги, чтобы осмотреть рану, из которой бежала кровь. Горячая кровь обжигала руки, и на влажном воздухе от нее шел слабый пар.

– О, господин, – сказал Ярмак ему на ухо, – зачем вы это делаете? Разве вы не слышите его предсмертный хрип!

Приподнявшись, Омар посмотрел на свои окровавленные руки. Горячие солнечные лучи освещали руки и растоптанную землю. Лицо Рахима приобрело землистый цвет, и он затих, перестав судорожно задыхаться. Какое-то время слышался только хлюпающий звук, вырывавшийся из горла, затем и этот звук прекратился.

Тогда верный слуга Ярмак зарычал подобно зверю и выхватил изогнутый нож из-за кушака. С гримасой на лице он неожиданно бросился на пленную девушку, неподвижно стоявшую подле них, пока умирал Рахим.

– Жизнь за жизнь, – бормотал Ярмак, накинувшись на христианку.

Девушка сжалась в комок, и нож только задел ее платье. Она бросилась ниц перед Омаром, судорожно обхватила руками его ноги. Тело ее дрожало. Она не издала ни звука, но в глазах ее, ловивших его взгляд, застыла мука.

– Глупец! – Омар поймал руку слуги и отбросил его.

Ярмак упал на землю как подкошенный, словно силы разом оставили его, и зарыдал:

– Эй-алла, эй-алла!

Омар велел девушке-руми зайти в палатку, но она не понимала его слов. Тогда он указал рукой на палатку, и она, оглядываясь назад через плечо, нерешительно вошла внутрь. Вместе с другими слугами Омар внес туда тело Рахима и положил его на ковер. В нерешительности он вытер руки о ткань, затем приказал принести чистую воду.

Этой водой он принялся отмывать лицо своего молочного брата. Некоторое время спустя девушка встала на колени подле него и отобрала у него тряпку. Она проворно и ловко смыла грязь с головы и шеи Рахима, как будто надеялась своими действиями умилостивить Омара. Затем она привела в порядок одежду убитого. Омар подумал, что он никогда не смог бы коснуться мертвого христианина.

Оказалось, ему предстояло выполнить сразу множество всяких дел. Ничего нельзя было упустить из того, что было необходимо.

Поздно ночью мулла с седой бородой устало посмотрел на него.

– Сын мой, – сказал он бесцветным голосом, – даже вода священных вод Зем-Зема должна уходить в землю. Жизнь прибывает от Аллаха, и к Аллаху возвращаются души правоверных в тот день, когда людские дела взвешиваются на весах Суждения.

В памяти Омара осталось землистое лицо Рахима, лежащего на сырой земле. Теперь Рахим лежал завернутый в чистый саван, ногами в сторону святого города Мекки, там, в глубине этой черной земли.

Мулла ушел, ему предстояли еще другие похороны той ночью, а Омар сел на камень. Ярмак, как верный пес, сидел рядом, мерно раскачиваясь. Теперь, когда его господин был похоронен, Ярмак казался спокойным. Больше ничем он не мог ему помочь.

Но для Омара, потерявшего своего молочного брата, с которым он вместе рос, было мучительно тяжело покинуть это место рядом с камнем. Здесь Рахим должен лежать, омываемый всеми дождями, лежать, когда взойдет трава, посеют и уберут пшеницу, – все бесчисленные годы до того дня, когда души их воссоединятся с их телами там, где вершится Высший суд. За завесой Невидимого Рахим станет ждать того дня, дня их встречи.

Омар просидел до первых серых отблесков рассвета, поджав подбородок руками. Ему все же стало немного легче, и страдания прошлых двух дней и ночей слегка отступили.

– О Рахим, – шептал он, – твое тело – всего лишь временное прибежище для твоей души. И тогда, когда тело твое гибнет, душа бредет дальше по своему длинному пути. О Рахим, я обязательно отыщу тебя на этом пути.

– Аминь, – согласился Ярмак. – Покойся с миром!

В палатке Омар нашел свечу и напряженно всматривался в ее пламя до тех пор, пока девушка-руми, уснувшая среди набросанной в углу одежды, не встала и не наполнила ему кубок вином из кувшина.

Омар поднял было руку, чтобы разбить кубок о землю. Но тут он вспомнил, как Рахим предложил ему выпить вина той ночью, когда они разговаривали вдвоем в караван-сарае по дороге из Нишапура. Он взял кубок и выпил вина. Тепло разлилось по его озябшему телу. Девушка снова наполнила кубок, и Омар снова выпил. Он вздохнул и, ничком упав на подстилку, погрузился в бессильное оцепенение.

Пленница загасила свечу. Устроившись подле него, она наблюдала, как рассветные лучи освещают небо. Когда света стало достаточно, она нашла бронзовое зеркало и начала расчесывать волосы, задумчиво глядя на свое отражение. Уже не в первый раз у нее вот так внезапно менялся хозяин.

Далеко внизу в долине наконец-то установили шатер султана Алп Арслана.

Турецкие эмиры толпились у входа, по обе стороны ковра, и пытались разглядеть трех мужчин у начала ковра. Джафарак, как привилегированная персона, взгромоздился на сундук, откуда он мог видеть всех троих – Романа Диогена, императора католиков, и скромного маленького мусульманского раба, отыскавшего императора без сознания на поле боя и принесшего его к ногам Алп Арслана.

Сначала зрители наблюдали, как Романа Диогена, все еще закованного в латы, заставили встать на колени перед султаном. Алп Арслан поставил ногу на шею плененного императора, а затем поднял Романа Диогена и усадил на подушки по правую руку от себя.

Присутствующие напрягли слух и ждали первых слов, которые должны были быть произнесены между владыками Востока и Запада.

– Скажи мне, – небрежно начал Алп Арслан, – как поступил бы ты, окажись я плененным и брошенным к твоим ногам.

Выслушав переводчика, Роман Диоген поднял голову и на мгновение задумался.

– Я бы не стал с тобой церемониться и обошелся бы жестоко, – ответил он.

Улыбка осветила смуглое лицо султана.

– А какую кару, – настаивал он, – ты ожидаешь принять от моей руки?

Плененный император оглядел сосредоточенные лица своих врагов и задумался.

– Может быть, ты убьешь меня здесь, а может, закуешь в цепи и провезешь по всем своим владениям. Или примешь за меня выкуп.

Алп Арслан почувствовал в глубине души симпатию к этому христианскому монарху, которому нельзя было отказать в мужестве. Султана переполняло ликование от победы и от воспоминания о том, как он, Алп Арслан, попирал ногой шею римского самодержца.

– Знай же, – сказал султан, выдержав паузу, – что я решил уже твою участь.

Со своего места позади отца Сын Льва наклонился вперед, его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Он не забыл пророчество, предрекавшее победу мусульман и смерть обоих владык.

– За тебя, – продолжал Алп Арслан, – я возьму выкуп и обложу ежегодной данью твой народ, а тебя я отправлю назад в твою страну с почетным сопровождением.

Детеныш Бесстрашного Льва глубоко вдохнул и откинулся назад на свое место. Если бы Романа убили здесь кривой турецкой саблей палача, Детеныш Льва ожидал бы исполнения оставшейся части предсказания молодого школяра из Нишапура.


Омар не мог спать. И хотя измученное тело его требовало сна, душа лишилась покоя. Его не покидало лицо Рахима, улыбавшегося той странной улыбкой, и все время стояло перед его мысленным взором. Тот Рахим все еще был Рахимом; но после его убийства он уже стал вещью, подобно деревянному сундуку. Его подняли, положили на землю в палатке, потом унесли. Как ни пытался Омар, он не мог избавиться от наваждения. Ему снова и снова вспоминалось, как они несли Рахима и как они его тело слой за слоем оборачивали в белую ткань.

С тех пор как он мог себя помнить, они всегда были вместе и походили скорее на близнецов, нежели на обычных братьев. Омар с трудом отдавал распоряжения вместо Рахима. Рахим всегда заботился о запасах продовольствия, занимался слугами и лошадьми, и теперь, естественно, люди обращались за указаниями к Омару.

Пришло время отправляться в обратный путь в Нишапур. Только сельджукские турки оставались в этих горах; уже и арабы и другие нерегулярные части войска султана двигались маршем домой, нагруженные добычей и пленниками.

Ярмак и его товарищи разобрали палатку Омара и упаковали ее на первых лошадей. Омар обратил внимание на то, что у каждого воина появились еще большие тюки. Последние дни люди занимались сбором трофеев и продажей ненужных им вещей. Теперь они собирались в путь домой, груженные добытым новым богатством. Но сын Ибрагима вынес с поля боя только кинжал. Он не хотел ничего, что напомнило бы ему о сражении.

Ярмак оседлал черного боевого скакуна Рахима и тщательно упаковал доспехи своего погибшего господина и его оружие и привязал их позади седла. Омар смотрел на черную лошадь и чувствовал, как ему будет нестерпимо больно видеть этого коня рядом, но с пустым седлом. Но его следовало вернуть отцу Рахима.

– Господин, пускай девушка-руми едет на нем, – предложил Ярмак. – У нас ведь нет для нее носилок.

Пленницу тоже следовало брать с собой. Она принадлежала Рахиму, и ее могли продать на невольничьем рынке в Нишапуре. За молодую, с прекрасными шелковистыми волосами рабыню давали хорошую цену. Омар, изучая диалоги Платона в Академии, усвоил многие греческие слова, поэтому сумел узнать немного о жизни девушки.

Ее звали Зоя, других имен она не знала, ибо всю жизнь прожила в рабстве в Константинополе. На войну ее взял с собой офицер, уверенный, как и его император, в неминуемом поражении мусульман, которых без труда отгонят далеко на восток.

– Я поеду на скакуне, – сказал он. – А мою лошадь дай Зое, девушке-руми.

Хотя пленницу укутали в покрывало и она ехала позади Омара вместе с навьюченными животными, каждый, с кем они встречались на дороге, без труда определял в ней по одежде и светлым волосам пленницу-христианку, которую вез молодой хорасанский воин, одиноко ехавший рядом.

У Омара появились большие затруднения на первом же привале. Караван-сарай оказался настолько переполнен, что им досталось место около колодца, там, где уже расположился какой-то эмир с большой свитой. Слуги ничего не делали сами, во всем ожидая его указаний. Омару приходилось показывать им, где привязывать лошадей, и договариваться с людьми эмира о покупке ячменя и хлеба. Он не сетовал, поскольку это отвлекало его от мыслей. Но, когда все было сделано, воспоминания о Рахиме снова заполнили все его существование.

Он просидел на своей подстилке, пока огонь в костре под отверстием в палатке не погас и остались лишь тлеющие угольки. Он вспомнил про вино, которое принесло ему забытье на несколько часов в то первое утро без Рахима, но вино уже кончилось, остался только один кубок. Омар обследовал мешок, чтобы удостовериться в этом, и задержал серебряный сосуд в своей руке. Вот и Рахим, его брат, так же стремительно иссушил кубок жизни, и теперь он лежит в объятиях смерти.

Около него девушка зашевелилась под одеялом и вздохнула. Омар наклонился к ней и убрал волосы с лица. Глаза ее были темны и влажны от слез. Зоя плакала молча, грустя о своем.

– Что с тобой? – ласково спросил он.

Губы Зои раскрылись, и она улыбнулась. Очевидно, она не хотела, чтобы он видел ее слезы. Впервые он задумался, о чем могла думать эта девушка во время их долгого пути, угоняя ее куда-то далеко от родной земли. Раб мог чувствовать, как и султан, но ему не разрешалось жаловаться.

Он погладил волосы пленницы, запутавшиеся вокруг ее шеи, и его пальцы ощутили их мягкость. Зоя поглядела на него с любопытством. Она больше не плакала и немного подвинулась, уступая ему место рядом с собой. Жилка на ее шее пульсировала сильнее от его прикосновения.

Он обнял ее и натянул покрывало на них обоих. Он лежал, глядя на купол шатра, куда уходил жар от последних тлеющих угольков и медленно исчезал. Он не знал, сможет ли он теперь забыть о глине, ночном ветре и странной улыбке Рахима.

Девушка приподнялась, чтобы убрать тяжелые пряди волос с плеч, его губы легко коснулись ее шеи. Тепло ее тела, аромат ее волос успокаивали его, а затем она крепко обняла его. Тепло превратилось в жар, в котором сгорела его усталость. Упоительное возбуждение заполонило все его существо, возрастая с каждым движением девушки.

В объятиях Зои той ночью он забыл и смерть, и движущуюся глину. Он спал, дыша спокойно, забыв обо всем на свете.
 

* * *
Вы читали главу из книги Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".
Это большое художественное жизнеописание Омара Хайяма – персидского философа, ученого, государственного деятеля и поэта, обессмертившего свое имя и время, в котором жил, в своих непревзойденных стихах. Будучи астрологом при дворе Мелик-хана, Омар Хайям успевал заниматься астрономией, алгеброй, геометрией и сочинением своих удивительных четверостиший (рубаи), в которых философская глубина уживалась с иронией и лиричностью. Каким же был этот человек - Омар Хайям? В каком мире он жил? Какие люди его окружали? Отвечая на эти вопросы в своей книге, Гарольд Лэмб воссоздает атмосферу средневекового Востока, где прекрасное и страшное слито воедино.

Спасибо за чтение.

.......................................
© Copyright: Гарольд Лэмб - Омар Хайям 

 


 

   

 
  Читать текст книги: Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".