на главную
содержание
  
предисловие
   
часть 1  -  глава 1
   
часть 1  -  глава 2
 
часть 1  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 1
 
часть 2  -  глава 2
 
часть 2  -  глава 3
 
часть 2  -  глава 4
 
часть 3  -  глава 1
 
часть 3  -  глава 2
 
часть 3  -  глава 3
  
часть 3  -  глава 4
  
часть 3  -  глава 5

часть 4  -  глава 1
 
часть 4  -  глава 2
 
часть 4  -  глава 3
 
часть 4  -  глава 4
 
часть 5  -  глава 1
 

   
омар хайям лучшее:
 
хайям омар о жизни

хайям омар о любви

хайям омар  о вине

хайям омар счастье

хайям омар  о мире

хайям омар о людях

хайям омар  о боге

хайям  смысл жизни
 
хайям мудрости жизни
 
омар хайям и любовь
омар хайям и власть
омар хайям и дураки
  
рубаи   100
рубаи   200
рубаи   300
рубаи   400
рубаи   500
  
рубаи   600
рубаи   700
рубаи   800
рубаи   900
рубаи  1000
   

Гарольд Лэмб: Омар Хайям: часть 2 - Сторожевая башня, ставшая Обителью звезд

 
Часть вторая
Глава 4

Сторожевая башня, ставшая «Обителью звезд», за кладбищем на берегу реки

Тутуш выполнил свое обещание во всем, что касалось самой башни. Едва сгустились сумерки следующего дня, он передал Омару ключи от новой обсерватории. После этого столяры и каменщики начали трудиться над восстановлением внешней стены и самой башни. Они лепили глиняные кирпичи у обрыва ниже по течению реки и, когда кирпичи высыхали на солнце, укладывали их на место.

Это пришлось по душе Омару, который хотел, чтобы никого не было в башне, когда Ясми впервые переступит ее порог. Он приказал рабочим отмыть стены и земляной пол башни, на котором он расстелил большую плетеную циновку. Эту часть помещения он предполагал превратить в приемную обсерватории.

На втором этаже он расстелил ковры тончайшей работы и покрытую лаком китайскую ширму с извивающимся резным позолоченным драконом. Там размещалось его спальное место и резной сундук из сандалового дерева с его личными вещами.

Третий этаж он оставил почти пустым. Там стояли только простые деревянные столы и шкаф с различными отделениями и выдвижными ящиками для хранения рукописей. Здесь он предполагал работать, когда прибудут приборы. Тутуш принес много книг, подарок Низам ал-Мулка, но объяснил, что приборы, которые просил Омар, необходимо искать в Багдаде.

Омар, впрочем, не склонен был сразу же начинать работу. Он часами бродил по базару в Нишапуре и делал покупки, расплачиваясь только что полученными серебряными монетами. Он покупал отрезы белого шелка, чтобы Ясми могла носить сшитые из него наряды, когда наконец станет его женой и войдет в его дом, а также он покупал фарфоровые вазы, наполненные цукатами. Он обзавелся бронзовой курильницей в виде грифона и фимиамом для нее. Он приобрел серебряный браслет для нее, украшенный небесно-голубой бирюзой.

– Ай, – вскрикнула Ясми, когда подарки были разложены перед ней, – это и правда чудо!

– Тогда и ты волшебница, о разрушительница сердец.

Ясми легонько захлопала в ладоши и позволила Омару закрепить браслет над локтем.

Она, затаив дыхание, с интересом изучала огромный ковер, поскольку подобные вещи являлись диковиной в Земле Солнца, и не спускала глаз с позолоченного дракона даже тогда, когда Омар ласковыми движениями убирал пряди ее шелковистых волос с шеи, где тонкая жилка пульсировала под его пальцами. Для Ясми это было больше чем счастье.

– В комнате наверху много книг, – заметила она. – Скажи, ты читаешь их все, когда меня здесь нет?

Каждый раз, когда она покидала Омара, она боялась оставлять его одного. Боялась тишины, боялась времени, которое разделяло их, прежде чем она снова сможет сидеть вот так подле него. Ей хотелось знать каждый его шаг между их встречами.

– Нет, – небрежно ответил он ей. – Хотя да, там есть одна небольшая книжка со стихами, сочиненными одним пустынником. Я ее прочитал.

– Стихи! – Ясми слышала рифмованные строки сказаний, которые акыны пели о древних рыцарях, лошадях и сражениях. – А о любви там написано?

– Не больше, чем я прячу в укромном уголке моего сердца.

И он откинул ее голову назад, пока ей не пришлось взглянуть ему прямо в глаза. Ее всегда тревожил его взгляд во время их встреч.

– Ай, – прошептала девушка, – не смущай меня.

– Ты красивее Ширин, которую украшают девушки-джинны, или джиннии.

– Ты прочел о ней в книге?

– Уо-алла, да, в книге моего сердца.

– А что ты читаешь в моем?

– В твоем? О, безжалостность и безразличие, которому мало дела до страданий несчастного Омара.

Ясми казалось, будто ее возлюбленному дарованы таинственные сверхъестественные силы. Без сомнения, он владел всей мудростью древних, и он мог читать стихи, которые пели поэты, он и сам мог произносить слова, звучащие лучше любой музыки их стихов. А теперь он превратил полуразрушенную башню в рай для нее, для нее одной.

Но и это все значило совсем мало, пока Омар оставался Омаром и любил ее.

Девушка глубоко вздохнула. Восторг переполнял ее. Она откинулась на подушки, широко раскинув руки и полуприкрыв веками темные глаза, но не спуская с него взгляда.

– Повтори, разве я жестока? – сорвался с ее губ шепот. – Скажи, разве я надменна?

И он бросился на нее, и, схватив в объятия, целовал до изнеможения, близкого к обмороку.

В Омаре текла кипучая арабская кровь. Веками жили его соплеменники среди сухого, раскаленного, обжигающего воздуха пустынь, где жизнь, проводимая в вечном сражении с бесплодной землей и жестокими врагами, создала мужчин чутких и впечатлительных, откликающихся на чувства и вместе с тем суровых и несгибаемых, как сталь. Сила его страсти с пугающей его самого властью цепко держала его.

Ясми представлялось очень важным, чтобы обожаемая ею башня получила свое имя. Как-никак, люди в Нишапуре утверждали, будто призраки собирались там из могил кладбища, расположенного у подножия башни. Рядом со своим возлюбленным Ясми нисколечко не волновали скитающиеся духи, но старое суеверие заставляло ее сильнее желать дать башне имя.

Тем не менее, хотя Омар и предлагал какие-то имена, она смеялась, научившись уже распознавать, когда он шутит, а когда нет.

– Нет, это не «Обиталище блаженства» и не «Палата гурии». Говорю тебе, нет. Это… это…

– «Пристанище ангела».

– Конечно нет.

Ясми верила без колебаний – добрый ангел спускался сюда даровать им любовь, но не решалась вслух говорить об этом, относясь ко всему связанному с религией с большим трепетом.

– Это «Обитель звезд». Непременно. Разве ты, сердце моего сердца, не читаешь по звездам и не рассказываешь другим мужчинам об ожидающей их судьбе?

Омар удивленно посмотрел на нее:

– Я? Кто говорит подобные вещи?

– О, об этом говорят на улице, в бане. Говорят, это ты напророчил трон нашему господину Малик-шаху. Ты знал.

Ясми испытывала гордость. Ее возлюбленный сможет прочесть по звездам даже судьбу владык. Более того, у него будет работа здесь, в этой башне.

Ясми считала, что астрономия начинается и кончается составлением гороскопов.

– Я знал, – неохотно согласился Омар.

– Значит, это правда. И скоро, может уже к концу этого месяца, тебе привезут инструменты следить за звездами и еще деньги, и тогда ты сможешь прийти к моему отцу, знаменитый и с серебром в руках, чтобы заплатить за меня, и тогда мы сможем предстать перед свидетелями.

Омар пожалел, что потратил все свои деньги на подарки для Ясми. Но тогда он ни о чем, кроме подарков для своей любимой, не думал.

– Скоро, – кивнул он. – Но разве я смогу дать за тебя нужную цену…

– Глупенький, – упрекнула она его. – Раз ты астроном самого великого господина Низам ал-Мулка, люди в моем доме не станут слишком торговаться о выкупе. Как же мне хочется этого! Как хочется! Ведь тогда я смогла бы жить за занавесками в твоем доме и мне больше не надо было бы никуда уходить отсюда. – Взгляд ее замер. – Я не смогу жить, если этого не случится.

– Тогда оставайся.

– Как же я могу? – Ее губы задрожали. – Они говорят, женщину, которая не выходила замуж, украли, и это дурно. Может, я была слишком счастлива, и теперь мне предстоит молиться в мечети, испрашивая милости у Аллаха, ведь я думала только о своей радости.

Однако Омар даже в мыслях своих был далек от святости мечети.

Слишком красив был рассвет. Солнце вставало над зеленой долиной, освещало темные кипарисы кладбища, а от каждой подушки в комнате веяло тонким ароматом тела Ясми.

Когда девушка не появилась на следующий день, он беспорядочно и небрежно пролистывал свои книги. Неожиданно его внимание привлекла тетрадь с переписанными стихами из книги. Одинокие четверостишия были разбросаны по страницам, подобно цветам среди травы. На чистом листе он записал строчки, пришедшие ему на ум.

Ему подумалось, Ясми обрадуется получить рубай, написанные только для нее одной. С каким удовольствием она рассмеется, как засияют ее глаза, когда она станет учить наизусть эти строчки, чтобы потом повторять их.

Он прекрасно знал, какими неловкими и несовершенными были его рубай, ведь он только записал словами родившиеся у него мысли, а не сочинял специально красивые фразы о любви.

Ясми не пришла ни на следующий день, ни еще через день.

Омар прождал долгие часы у фонтана под платаном. Он сидел у ворот мечети, провожая взглядом каждую закутанную в чаршаф фигуру. Женщины входили и выходили, но Ясми среди них он не увидел.

После полудня он поспешил назад в свою башню, веря, что Ясми уже там и поджидает его, но нашел лишь пустые комнаты.

Тогда он уверил себя, будто его возлюбленная больна, возможно, слишком больна и не может передать ему записку. Он пожалел теперь, что отказался от прислуги, которую предлагал ему Тутуш, он не знал ни одной женщины, которую можно было бы послать в дом лавочника, торговавшего старыми книгами, и получить надежные известия о Ясми, а то и записку от нее самой.

Омар проходил мимо базара по пути в мечеть, когда наткнулся на знакомое рябое лицо и припомнил нищего, промышлявшего на улице книжных лавок. Но на сей раз нищий поспешно отвернулся, словно стараясь не привлекать к себе его внимание.

– Эй, послушай! – Омар схватил его за плечо. – Скажи, видел ли ты… ту, кто всегда говорила со мной у фонтана?

Он недружелюбно прищурился обведенным красным ободком глазом:

– Ту? Головой ручаюсь, господин, я не видел ее, так как ее нет.

Губы Омара едва сумели прошептать:

– Ее нет?

Нищий, умевший читать чужие мысли, заметил, как переменился в лице юноша, и увидел свой шанс получить большую прибыль, нежели от шпионства за этим малым.

– Тс-с, – прошептал он, потянув Омара за рукав. – Я слышал… но я… ослаб от голода и в большой нужде.

Омар механически ощупал пояс и обнаружил, что у него не осталось ни одной монетки. Он подал нищему нетерпеливый знак следовать за ним и стал искать палатку ростовщика, которого знал еще со студенческих лет. То был молчаливый бухарец, сидевший на корточках перед небольшими аккуратными столбиками монет – греческими бизантами, багдадскими дирхемами и медными монетками самого разного размера, даже квадратными, с дырочками, нанизанными на нить.

– Дай мне золотой динар, Назир Бег, – потребовал Омар, – до следующего месяца.

Ростовщик покопался в тяжелом кошельке:

– Это будет стоить тебе серебряного дирхема за каждый месяц.

– Поторопись!

Омар схватил золотую монету и протянул ее нищему, оттаскивая его из толпы.

– Что ты знаешь? Говори правду… только правду.

– Пусть голова слетит с моих плеч, если я лгу! Три-четыре дня назад они побили ту, которую ты знаешь, за то, что ее не оказалось на женской половине. Я слышал, как об этом говорили матери других девушек у фонтана. Хозяином в том доме сейчас брат отца той, кого ты знаешь. Эх, эх! Одного камня достаточно для дома, в котором полно стекол. В гневе пребывал дядя, и как раз тогда, на второй день после случившегося, по воле Аллаха пришло второе предложение о выкупе за нее от торговца тканями Абу'л Заида. Не таков ее дядя, чтобы затягивать с этим, он и не мешкал, на ходу, можно сказать, рвал подковы.

Омар не проронил ни слова, только лицо его помрачнело.

– Уо-алла, – сказал нищий, – они послали за Абу'л Заидом, послали за кади[17] и свидетелями. Мои глаза видели, как все они прибыли, были там и друзья, ели рис цвета шафрана и сладкий свадебный шербет. Мне маловато перепало.

– А она… как она?

Рябой нищий задумался.

– Я слышал, как тот, кто расстилал ковер, говорил, будто видели, как накануне ночью двое мужчин вели ее всю заплаканную домой. Может, она убежала, может, боялась сильно… молоденькие девушки своенравны и капризны, да и невежественны. Но Абу'л Заид, наслышанный о ее красоте, заплатил хорошую цену. Он торговец, у него множество лавок и палаток…

Нищий широко открыл глаза. Омар повернулся и пошел прочь, как слепой проталкиваясь сквозь толпу. Рябой нащупал золотой динар и озабоченно проверил его на звон о камень.

Монета оказалась не фальшивой – звучала правильно и чисто. Вздохнув, он спрятал золотой вместе с серебром, полученным им три дня назад от дяди Ясми, когда нашептал тому, что Ясми бегает к странному юноше, живущему в башне у самого кладбища.

Тогда ему казалось, он сможет извлечь больше выгоды из сделки с дядей девушки, нежели связавшись с самим Омаром либо с Абу'л Заидом. Естественно, после этого дядя запер Ясми и не спускал с нее глаз, тем временем поспешно послав за торговцем тканями.

Но теперь Омар чудесным образом обогатил рябого нищего, одарив его золотой монетой.

Нищий незаметно придвинулся к прилавку ростовщика.

– Эх, – отважился он, – какое безумие помутило твой рассудок, когда ты одолжил этому школяру без учителя, шатающемуся без дела по улицам?

Бухарец прикрыл своей мощной рукой столбики монет и нащупал пальцами нож за поясом:

– Отойди подальше, ты, отец воров. Нечего тут вынюхивать, ты, общипанный петух. Будто не знаешь, как сам Низам ал-Мулк даровал свое покровительство этому самому студенту?

– Палаточнику? Ай! – Нищий застонал, словно разрезанный по живому. Если бы он только знал! Он мог бы получить от Омара вдвое больше, если бы только пригрозил ему рассказать его секрет. Ах, если бы он только знал!

Весь тот день Омар ходил сам не свой. Наполовину ослепший, наполовину оглохший, безразличный ко всему, кроме смятенных чувств, охвативших его. Каким-то образом он добрался до нужной ему улицы и фонтана и до дома. Незнакомый мужчина дяди Ясми вошел в знакомую лавку. Пожилой отец Ясми, пошатываясь, бродил там же, бледный как тень.

– Ты сумасшедший, – возмутился дядя Ясми, – если приходишь говорить о том, что скрыто за покрывалом. Разве женщины этого дома клейменая скотина, чтобы ты называл их?

За ширмой раздался гневный женский голос:

– Пускай поостережется! У этого вора стыда нет! Во имя Аллаха, где это слыхано, чтобы вор осмеливался вернуться на место преступления, да еще чего-то требовать? Схватите и побейте его! О гриф! О сын сожженного отца!

Но мужчины дома проявили благоразумие и не решились поднять руку на Палаточника, который был вне себя от горя и гнева.

Женские голоса продолжали вопить без удержу, пока Омар не повернулся и не побежал, лишь бы не слышать их крики, раздававшиеся словно удары хлыстом. Прошло несколько часов, прежде чем он хоть немного успокоился. Тогда он уже нашел Тутуша в лавке, в которой продавались драгоценные камни. Тутуш сидел и рассматривал бирюзу. Отрывочными фразами Омар поведал ему обо всем случившемся, и начальник шпионов внимательно и сосредоточенно слушал его, притворяясь, будто изучает камни в своей руке.

Слушая юношу, он мысленно все взвешивал. Если бы девушка была простой певицей или рабыней, он бы приложил все усилия, дабы отыскать и вернуть ее Омару.

Но она вошла в гарем мусульманина, она стала собственностью своего мужа, а Тутуш не сомневался, как ревностно относится Низам к соблюдению законов мусульман, которые нельзя нарушать столь явно. По мусульманским законам женщины спрятаны за занавесками, и так тому и быть. Кроме того, Ясми завлекла Омара в сети безрассудной страсти, а Тутушу совсем не надобно было, чтобы его протеже находился под влиянием одной женщины.

Уж лучше пусть будет несколько женщин. В этом случае спокойнее и безопаснее. И даже предпочтительнее, ведь их можно использовать в качестве источника информации и для оказания давления. Но одна женщина… да в особенности такая молоденькая и влюбленная всем сердцем, а он подозревал, что Ясми именно таковой и является… может оказаться ему, Тутушу, опасной.

Таким образом, твердо решив не вмешиваться, Тутуш изобразил ужас и притворное сочувствие:

– Увы! Жаль, что так получилось. Ну почему ты не пришел ко мне раньше… Ведь, пойми, свадьба со свидетелями совсем как стальная цепь. Кто посмеет разорвать ее? Дай мне все обдумать, и тогда я посмотрю…

– Но вы же можете отыскать ее. Конечно же вы сумеете отыскать ее. Я бы мог посвататься к ней уже в следующем месяце. Она… она так боялась.

Тутуш кивал и качал головой, цокал языком и вздыхал:

– Неслыханно. Никто не может избежать своей судьбы!

– Узнайте, где она сейчас. Ах, если бы я только знал!

– Не волнуйся, я сразу же займусь этим. Сегодня ночью я пошлю своих людей в караван-сараи у базара. Завтра же они скажут, где ее можно найти. Ну а пока оставайся со мной.

Когда на следующий день агенты Тутуша объявились, они заверили Омара, что торговца тканями Абу'л Заида из Мешхеда больше нет в Нишапуре.

Взяв с собой свою новую жену и немного слуг, он покинул город, но, направился ли он на восток, запад, север или юг, они не смогли узнать. Слишком много дорог вело в разные стороны, а торговцев насчитывалось десятки тысяч. Вскоре, и в этом не было сомнения, Абу'л Заид снова объявится где-нибудь. А пока они станут стеречь каждые ворота.

Тутуш надеялся, Омар смирится с этими новостями. Но он ошибался. Палаточник отправился на базар в своей старой коричневой накидке из верблюжьей шерсти. Его видели разговаривающим с погонщиками верблюдов во всех караван-сараях. А затем он исчез, да так основательно, что даже шпионы Тутуша не могли отыскать его след, хотя и старались значительно усерднее, нежели тогда, когда искали Абу'л Заида.

Омар странствовал вместе с погонщиками верблюдов. Еще до рассвета он обрывал свой тревожный сон и без устали рыскал между палатками, заглядывая во все гостиницы, где собирались купцы, пока верблюдов вьючили и они, опустившись на колени, мычали. Он спрашивал всех подряд, не слышал ли кто новостей об Абу'л Заиде, торговце тканями из Мешхеда. И спешил дальше, покрытый пылью, оглушенный криками, продолжая задавать свои вопросы.

Гонимый лихорадкой, снедавшей его душу, более страшной, нежели лихорадка, которая охватывает лишь тело, он обшарил все места отдыха караванщиков и купцов в Мешхеде и даже великую святыню – усыпальницу имама, куда стремились все паломники.

Долго просидел он под колоннами Себсевара и в караван-сарае Бустана. Однажды проследил какого-то Абу'л Заида до самых северных гор, но там этот человек оказался всего лишь продавцом ковриков с бухарского рынка.

Саднящая боль во всем теле не давала ему спать. Он чувствовал себя лучше, когда спешил куда-то рядом с растянувшимися длинными гружеными караванами верблюдов. Ясми страдает. Возможно, от лихорадочного жара выступает испарина, и ее темные волосы слипаются прядями. Ее продали как рабыню, как рабыню ее увезли. Они били ее и кричали на нее. А теперь она где-то среди этой вечно двигающейся толчеи на дорогах.

Недели проходили за неделями, кратковременная влага весны сменилась на равнине иссушающим зноем. Прожаренная на солнце глина стала жесткой как железо, и везде, кроме берегов ручьев, зеленые ростки побурели.

В этой всеобщей агонии Палаточнику казалось кощунственным наступать на последние цветы у кромки воды. Жасмин и лилии в его душе связывались только с Ясми и влажной от росы молодой травой на берегу реки Нишапур.

– Истинно, – сказал дервиш, – вот он, страдающий за Аллаха.

Усиливавшийся зной и накопившаяся усталость от бесконечных странствий вызвали лихорадку, которая свалила Омара. Две недели лежал он, обессиленный, ничком, пока боль не покинула его тело, и он поднялся, едва держась на ногах, слишком слабый, чтобы продолжать свой путь. Один добрейший мешхединец предложил отвезти его на спине своего осла домой.

После перенесенной лихорадки Омар пришел в себя и теперь, когда голова стала соображать яснее, понял, как бессмысленно было метаться в своих поисках от одного места к другому. Ему следовало действовать иначе, и теперь ему казалось, он просто пытался убежать от собственных душевных терзаний. Несомненно, за это время хоть какая-то весточка от Ясми могла бы добраться до башни или шпионы Тутуша принесли бы ему известие. Он поступил безрассудно, покинув дом. Но еще какое-то время он чувствовал себя слишком больным, чтобы отправляться в обратный путь.

Пришел день, когда Омар спустился с осла на дороге к кладбищу и распрощался с человеком из Мешхеда. Он взобрался на холм к своей башне, словно не ожидая увидеть ее там. Но башня стояла на своем месте, а внутри стены он обнаружил заново возведенные там строения и двух слуг, присматривающих за недавно высаженным садом. За парапетом на самой вершине отливали бронзой приборы. На холме рядом с обсерваторией был возведен деревянный столб. Омар остановился посмотреть. На плотно утрамбованной глине у основания столба был прочерчен круг. Бородатый слуга подошел и почтительно остановился около него.

– Счастливы вашему возвращению, о господин, – произнес он. – Мы упорно работали, чтобы привести все в порядок. Не хотите ли войти, господин?

Только его взгляд выдавал горячее изумление при виде этого изможденного, исхудалого, покрытого пылью юноши в ободранном плаще.

– Да, – ответил ему Омар.

Он прошел в свою комнату. Там все оставалось нетронутым. Дракон по-прежнему извивался на своей ширме, подушки лежали аккуратно сложенными в изголовье стеганого матраса.

– Скажи, – обратился он к слуге, – не приходила ли мне записка, нет… какой-нибудь знак?..

Мужчина закивал улыбаясь:

– Да, ходжа, о мой господин, каждый день приходила записка от господина Тутуша, он справлялся, не изволили ли вы, ваша честь, возвратиться. Вот и сейчас я послал мальчишку в Нишапур сказать, что пришло время вашего возвращения.

– И никаких других посыльных ко мне не являлось? Никаких писем не приходило?

Ясми не умела читать, и все же она могла бы послать несколько строк с помощью писца на базаре.

– Нет, – ответил слуга, – никаких других посыльных, никаких других писем.

Омар сел на диван у окна. Тем временем слуга принес в серебряном кувшине чистой воды вымыть ему ноги. В комнату вошел седобородый мужчина, который после витиеватых приветствий назвался Мей'муном ибн Нахибом аль-Васити, математиком Багдадской низамийи – исследовательской Академии, созданной в этом городе великодушным Низамом[18]. Мей'мун с удивлением посмотрел на молчавшего Омара и уже более короткими, сухими фразами объяснил ему, что он привез для обсерватории исправленное издание звездных таблиц Птолемея и по воле Низама большой бронзовый глобус звездного неба, которым пользовался еще сам Авиценна.

– Хорошо, – отсутствующим голосом откликнулся Омар.

После ослепительно яркого света и жары запекавшейся от солнца пустыни здесь было тихо и покойно, вот только этот сухой голос раздражал его.

Ходжа Мей'мун фыркнул и удалился, чопорный, как аист, который неожиданно, сам того не ведая, наступил на черепаху. Но, когда уже стемнело и Омар мерил шагами верхнюю площадку башни, старик математик не смог побороть свое желание подняться наверх, где расположились его сокровища.

Нарочито не обращая внимания на молчаливого Омара, он зажег четыре масляные лампы, прикрепленные к постаменту глобуса. Затем он подогнал тени так, чтобы мягкий, чистый свет озарял верхнюю половину гигантского глобуса.

Омар приостановился, не спуская глаз с отполированной бронзы. Подойдя ближе, он стал внимательно всматриваться в его поверхность. Целая сеть тончайших линий соединяла точки, изображавшие звезды. Линии были тщательно прорисованы, и только одно-два слова среди созвездий с неясными очертаниями портили эту ажурную паутину тончайшей работы. Многие руки работали над ее созданием – он мог видеть места, где свежие линии перечеркивали более старые насечки. Да, вот там последнее очертание кончика хвоста созвездия Дракона, отвернувшегося от Полярной Звезды…

Окинув взглядом горизонт справа налево, он положил руки на глобус и начал медленно поворачивать, пока рисунок на его поверхности не совпал с картиной звездного неба над его головой. Руками он нащупал колесо горизонта.

– Оно устанавливается вот таким образом, – пояснил сухой голос, – а закрепляется вот так.

– Да, – произнес Омар, – да.

Вот наконец он, Омар Хайям, стоит здесь с этим величественным творением мастеров, которое находится под его руками, и плоды научных наблюдений Авиценны перед его глазами, а подле него математик из Багдада, как бдительный и внимательный страж.

Но он не ощущал в себе восторга.


– Душа моя, – запричитал Тутуш на следующее утро, – ты похож на отшельника, вернувшегося из звериного царства. Как же мы искали тебя! И как теперь сумеешь ты загасить огонь гнева Низама водой объяснений?! Ну да что говорить… Главное сейчас, что ты уже здесь.

– Пока меня не было, не подавала ли известий о себе Ясми, – спросил его Омар, – какой-нибудь записки или знака?

– Ах, эта девушка. – Начальник шпионов добродушно подмигнул ему. – Ну конечно. Думаю, нет… точно нет, я ничего подобного не слышал.

– Но у ваших людей есть о ней сведения?

Тутуш сморщил губы и отрицательно покачал головой. Его агенты, объяснил он, рыскали как ищейки, смотрели как соколы, они не сумели ничего увидеть.

– В конце концов, – весело заметил он, – на рынке можно найти много других девушек. Персиянок, этаких бульбочек, китайских рабынь с самаркандского пути, хорошо обученных, ох, до чего умелых! Но Низам сердится. Мы должны выработать какой-то план, дабы представить на его рассмотрение.

Омар не отвечал. В голове у него не мелькало и тени какого-нибудь плана.

– Думай, о юный ходжа. Подумай над планом, который ты принес с собой из Дома Премудрости. Какие мысли заполняли тогда твой разум? Может, их можно довести до совершенства, дабы угодить нашему покровителю?

– Новый календарь.

– Что?

– Новое измерение времени, которое окажется более точным, и не надо будет терять целые часы.

Тутуш с опаской посмотрел на Омара. Слуги уже поведали ему, как странно ведет себя их новый господин.

– Ну-ка, – предложил он с улыбкой, – положи руку сострадания на боль моего невежества. У нас есть Луна, созданная Аллахом, дабы сообщать нам с каждым своим новым рождением о начале нового месяца.

Несомненно, ни один смертный не в силах приспособить для исчисления времени нечто более совершенное, нежели Луна, творение Аллаха. Не правда ли, а?

– Египтяне сделали это, христиане тоже. – Омар нетерпеливо и сердито сдвинул брови. – Но этот небольшой деревянный гномон[19], который вы поставили здесь, подходит лишь для игры малым детям. Пойдем посмотрим.

С ходжой Мей'муном, замыкавшим шествие, они направились к небольшой деревянной палке.

Тутуш приложил огромные усилия, чтобы воздвигнуть это сооружение, надзирая за его установкой, которую осуществляли плотники из дворца. Ему казалось, он отбрасывает великолепную тень на тщательно отшлифованную глину. Но Омар только повел плечом и вырвал столб, затем бросил с обрыва. Похоже, некая глубинная ярость кипела в этом человеке, вернувшемся с дорог, пролегавших в пустыне.

– Эта штука будет раскачиваться на ветру и коробиться от солнечных лучей! – кричал он. – Разве мы дети, играющие в «притворяшки»? Нам нужно то, чем владеют неверные: мраморный столб на фундаменте, мраморный столб в пять раз выше человеческого роста, соблюдение размеров с точностью до ногтя по всем сторонам и на вершине. И мраморные плиты, дабы соорудить треугольник для его тени. Плиты должны быть ровными, отполированными, на стыках проложеными медью и тщательно выровненными по водяному уровню. Ох… лучше пришлите мне ремесленников, и я сам объясню им все, что от них требуется.

– Сначала, – пробурчал Тутуш, – мне следует согласовать все с Низам ал-Мулком. Как-то странно все это звучит, словно мы задумали возводить монумент в стиле неверных…

– Это единственная возможность измерить с точностью до волоска в вашей бороде ежедневное изменение тени.

– С точностью до волоска! – Тутуш схватился за свой тюрбан и отвел в сторонку сосредоточенно слушавшего их разговор ходжу Мей'муна, чтобы шепотом поинтересоваться, не кажется ли математику, будто Омар одурманен.

– Может, так оно и есть, – заявил пожилой человек. – Об этом я ничего не знаю. Но одно я знаю, – борода его дернулась, и на лице появилось слабое подобие улыбки, – он не глуп во всем, касающемся вычислений. Тот гномон, который он описывает, будет точным. Я даже допускаю, при правильной установке его точность не уступит вон тому большому глобусу Авиценны.

Тутуш доложил о своих сомнениях Низаму, который достаточно холодно слушал его рассказ, поскольку исчезновение Омара помешало его собственным планам, до того момента, как тот упомянул, как ходжа Мей'мун одобрительно отозвался об этом методе измерения времени.

– Календарь, – задумался визирь, – это противоречило бы традиции… да и улемы[20] стали бы возражать. Христиане используют свой календарь без изменений со дней Рима, и китайцы имеют свои циклы, а у нас, персов, была Йаздигирдская эра до начала мусульманских завоеваний. Думаю… думаю, это было бы опасно.

Закрыв глаза, Тутуш вздохнул.

– Сначала Омар говорит мне, будто время едино, а теперь главный визирь заявляет, что в мире есть четыре разных времени. Увы, где уж мне понять и разобраться в этом!

– Четыре календаря, – поправил его Низам. – А Малик-шах по-прежнему спрашивает об Омаре.

– У меня Омар теперь просит водные часы для измерения одной-единственной минуты за целый день. И какая ему польза от этой затеи – следить за ней день-деньской напролет и когда спишь и когда бодрствуешь.

– При помощи этих часов он сумеет выбрать тот день весной и осенью, когда день и ночь равны до минуты. При помощи большого гномона ему удастся определить момент, когда тень от него в полдень достигает самой большой длины в зимнее время и становится самой короткой в летнее время. А наблюдая за движением звезд, он сможет сверить свои вычисления. Да, я понял, чем он собирается заниматься.

– Инш-алла, – проворчал Тутуш, – на все воля Аллаха.

– Если на то будет воля Аллаха, мы сможем подарить Малик-шаху в его царствование новый календарь.

Низам неожиданно осознал, какими достоинствами обладал этот план. Султану придется по душе идея получить новый календарь, изобретенный исключительно для него. Будучи вдвойне довольным Омаром, султан захочет назначить Палаточника царским астрономом, а он, Низам, задумал это с самого начала.

– Я позабочусь о том, чтобы Омар получил свои новые водяные часы, – решил Низам. – Но скажи, зачем он отправился странствовать столь необычным способом?

Тутуш моргнул и улыбнулся:

– Только Аллах ведает, слуги в полном неведении.

– Твоей обязанностью станет не допустить новых подобных его отлучек. Он нужен мне.

Покинув покои Низама, Тутуш поспешил к себе, в свой укромный уголок. Иногда он уединялся в этом глухом убежище на старом торговом складе, с выходом к базару и во двор мечети. Там он имел свое потаенное место, поскольку не стремился, чтобы кто-нибудь еще знал об его существовании. Это его прибежище охранял немой египтянин, который числился хозяином комнат. Там, порывшись в сундуке с тремя замками, Тутуш извлек оттуда небольшой тонкий серебряный браслет, украшенный бирюзой цвета чистого неба.

Его принес в башню горбун, когда-то любимый шут прежнего султана. Этот горбун объяснил, что это знак от женщины по имени Ясми, которая просила передать, что она очень тоскует и что ее увозят далеко-далеко по дороге на запад, в Алеппо.

– Только в этом одном Омар неподатлив, – размышлял Тутуш, – и клянусь душой, не надо мне, чтобы он опять рванулся в западный мир, в Алеппо. Под угрозой гнева Низама, нависшего над моей головой, этого не будет.

И он решил избавиться от этой серебряной вещицы, послужившей посланием. Заткнув браслет в пояс, он запер сундук и вышел на узкую улочку. Когда он приблизился к стайке девочек-подростков, играющих у фонтана, он достал серебряный браслет и уронил его. Он не повернул головы на звук, когда браслет ударился о плоские камни. За спиной у него стало тихо, а затем раздались тихие восклицания и легкий топот босых ног. Тутуш обернулся и посмотрел назад.

У фонтана никого не осталось, а серебряный браслет исчез.

– Прячь камень среди камней, – процитировал он улыбаясь, – а песчинку в пустыне.


Низам ал-Мулк был доволен тем, как шли дела в обсерватории. Еще до окончания жаркого сезона в рабочей комнате уже стояли водяные часы.

Они представляли собой два больших колеса с определенным периодом вращения. Небольшое колесо поворачивалось шестьдесят раз за час, а большое колесо поворачивалось один раз в час. Серебряная стрелка наподобие наконечника у копья проходила вдоль размеченной шкалы от края до края ровно один раз от полудня до полудня и затем проделывала свой обратный путь уже в течение следующих суток.

По крайней мере, Тутуш считал их исключительно точными, но ходжа проинформировал его, что примерно за год или около того они сумеют определить их отклонение от точного времени. Тутуш посетовал, что часам не хватает миниатюрной статуэтки всадника, который отмечал смену дней острием своего копья. Такие часы он видел в замке. И Мей'мун лишь сочувственно посмотрел на него. Похоже, математики не нуждались ни в ком, кто бы напоминал им о смене дней.

Наконец все приборы прибыли, добавилось и еще четверо новых сотрудников обсерватории. Новый мраморный гномон тянулся к небу, и даже Мей'мун признал, что все готово и пора приступить к выполнению великой задачи по новому измерению времени. Мей'мун отводил на эту работу семь лет, Омар же полагал справиться с ней за четыре-пять лет.

– Душа моя, – вскричал Тутуш, – нам удается воздвигнуть целый дворец за четыре-пять недель!

– О да, – согласился Омар, взгляд его зажегся, – но, когда ваш дворец обратится в прах и там обоснуются лишь ящерицы, наш календарь все так же будет существовать.

– Будь у меня свой дворец, – рассмеялся пухлый начальник шпионов, – не стал бы я ни на йоту волноваться о событиях того времени, когда я и сам буду лежать среди ящериц.

Но он доложил Низаму о готовности шестерых астрономов, препоясавших чресла и заточивших свой ум, словно шпагу.

Вслед за тем Низам подготовил небольшой спектакль в честь своего господина султана за неделю до осеннего равноденствия, когда, по словам Омара, астрономы собирались приступить к своим наблюдениям.

В тот день Малик-шаха уговорили посетить башню после его возвращения с охоты на газелей. Во второй половине дня обсерватория напоминала павильон развлечений, с коврами, расстеленными по всему новому саду, и подносами с засахаренными цукатами и шербетом, разложенными в тени деревьев.

Туда прибыла депутация профессоров Академии и с ними мудрец Али, алгебраист, все в придворном облачении, и группа хранивших молчание мулл из мечети, которые держались в стороне ото всех присутствующих.

Низам приветствовал священнослужителей со всеми подобающими им почестями и усадил ближе всех к помосту, покрытому шелковым покрывалом и предназначенному для Малик-шаха, поскольку все они являлись членами всемогущего религиозного совета, но никакой симпатии к научным изысканиям они не испытывали. Он шепотом попросил Омара соблюдать осторожность и всегда становиться за ними и не говорить ничего, пока они не произнесут своих слов.

Омар вообще не имел никакого желания говорить. Он чувствовал себя зрителем в чуждой ему компании и был рад, когда стихли приветствия и все глаза повернулись к кавалькаде всадников, двигающихся наверх по холму от реки.

Малик-шах отдал свое охотничье копье рабу и спешился у ворот до того, как взволнованные слуги успели раскатать ковер перед ним. Пропыленный и радостно возбужденный после долгой езды верхом, молодой султан, как показалось Омару, не испытывал особого удовольствия от встречи с Низамом и самыми старыми муфтиями. Бледное лицо, горделиво поднятая голова на высокой шее, он двигался со звериной грацией. Он никогда не жестикулировал, никогда не повышал голоса во время своей речи.

Когда Низам выдвинул Омара вперед, чтобы тот преклонил перед Малик-шахом колени, тот сосредоточенно посмотрел на молодого астронома.

– Это ты… – тихо произнес султан.

– Слуга вашей милости, господина мира, – пробормотал Омар традиционную фразу.

– На привале, на дороге через Хорасан, ты пришел ко мне и предсказал то, чему суждено было случиться… пусть те, кто окружал меня, заполняли мой слух лживыми словами. Я не забыл. И не забуду. Что ты хочешь получить из моих рук теперь?

Мгновение эти двое изучали друг друга. Воитель, все еще в мыслях отделявший себя от переполненного мира ислама, все еще дитя далекого Кха-хана, правителя империи пастухов и воинов, там высоко под Крышей мира, и школяр, все еще живущий в мире своих фантазий. Малик-шаху исполнилось двадцать лет, Омару – двадцать два.

– Я прошу принять меня на службу к моему господину.

– Хорошо, – улыбнулся Малик-шах. – А теперь покажи, что ты уже сделал здесь.

Султану понравился очень высокий гномон, и он с любопытством осматривал другие приборы.

Когда пожилой Мей'мун, пришедший в смущение от царившей в этот день толчеи в обсерватории и присутствия султана, попытался пояснить рисунки на огромном астрономическом глобусе, Малик-шах повернулся к Омару и приказал ему самому заняться пояснениями. Султану нравилось ясное изложение молодого астронома.

Глава муфтиев, раздосадованный тем вниманием, которое молодой правитель проявлял к научным приборам, выступил вперед, дабы отстоять свое достоинство.

– Внемлите! – закричал он. – Записано так: «Да не станете вы преклонять колена в поклонении ни солнцу, ни луне, но станете поклоняться Богу, который один создал их обоих, если вы хотите служить ему!»

Одобрительный гул прокатился среди муфтиев, приветствующих строчки из Корана.

– Также сказано там, – тут же отреагировал Омар, – «Среди его знаков есть ночь, и есть день, и солнце, и луна. И если не станут ясными его знаки, как мы получим послание от него?»

Малик-шах не произнес ни слова. Его предков, язычников турок и первобытных варваров, обратили в ислам, и Малик-шах был столь же благочестиво набожен, как и фанатик Низам.

Султан церемонно попрощался со старейшим муфтием, но, когда вскочил в седло, подозвал к своему стремени Омара.

– Визирь просил меня, – сказал он, – пожаловать тебе должность царского астронома. Жалую тебе ее. Завтра на совете тебе выдадут почетную мантию. – Он импульсивно наклонился к Омару. – Приходи и сиди подле меня чаще. Клянусь головой, я так часто нуждаюсь в правдивом знаке.

И, натянув поводья, с глухим стуком мелькающих копыт он пронесся вниз холма, сопровождаемый длинной вереницей офицеров и охотников, которых заволокла пыль от его копыт.

– Нехорошо ты поступил, – заметил Низам, когда на следующий день они с Омаром остались вдвоем, – вступив в словесное состязание с учеными муфтиями. Отныне может так случиться, они станут чинить препятствия на твоем пути.

– Но почему, о отец? Мне нечего делить с улемами.

– Тогда постарайся держаться подальше от них, Омар. Будь внимателен, тебе еще многому надо выучиться из того, о чем ты еще не имеешь понятия. Твое назначение будет оглашено на совете, и двенадцать тысяч мискалей будут выплачиваться тебе ежегодно без взимания налогов с этой суммы.

Омар удивленно вскрикнул. Никогда в жизни не помышлял он о таких суммах.

– Может так случиться, – беспечно продолжил Низам, – что Малик-шах станет преподносить тебе и иные подарки. Думаю, он тверд в своих симпатиях, но помни, каким безжалостно суровым он может стать к тому, к кому утратил доверие. Шпионы его похожи на пчел в медовых сотах его дворца. Его милость – столб, на котором держится твоя палатка, без него твой дом рухнет.

Омар недоумевал. Неужели, даже будучи завален работой на благо молодого султана, которому он искренне симпатизировал, он должен был еще как-то бороться за монаршую благосклонность к себе?!

Низам словно угадал его мысли.

– У тебя есть моя поддержка, – спокойно пояснил он, – и в настоящий момент, да будет на то воля Аллаха, никто не посмеет открыто противостоять мне. Но все-таки у меня есть и свои дела…

И со знанием дела он изложил Омару, каким образом он, Великий визирь, ткет полотно вновь образовавшейся империи.

До прихода сельджукских турок три поколения назад земли ислама оставались раздробленными, разные принцы вели бесконечные войны. Сам халиф в Багдаде обладал лишь тенью того авторитета, которым пользовался когда-то Харун ар-Рашид.

И так продолжалось до тех пор, пока он не заручился поддержкой сельджукских турок с их воинственными кланами. Алп Арслан, Бесстрашный Лев, смерчем пронесся с востока на запад, очистив Хорасан от врагов, и с триумфом вступил в Багдад, как султан, признанный халифом.

Затем и Алеппо был завоеван, и святые города Мекка и Медина вошли в состав нового царства. Христианская Византия сначала подвергалась изнурительным набегам, а затем была повержена при Маласгерде, и этому Омар сам стал свидетелем. Теперь все расширяющаяся империя сельджуков простерлась от Самарканда до земель у города Константинополя, и последние потомки римлян платят дань Малик-шаху. Со временем Назим предполагает выдать дочь Малик-шаха замуж за нынешнего халифа. А сам Малик-шах женат на дочери византийского императора Константинополя. Так юный царь станет связан кровным родством с законным главой ислама и римскими цезарями.

– Этой зимой, – задумчиво добавил Низам, – султан отправит маршем свою армию в Алеппо, чтобы по пути взять Иерусалим, третий из святых городов, отобрав его у египетского халифа, выскочки, смутьяна и заговорщика.

Омар поразился тому, как человек мог с подобной уверенностью планировать взятие города и присоединение целой речной долины к империи. Низам ежедневно призывал Омара на долгие беседы. Он объяснял ему, как законы претворяются в жизнь, как собираются налоги, как проходит мобилизация в армию, как работает шпионская сеть – глаза и уши султана по всему региону. Он тщательно перечислял все причуды, прихоти и капризы Малик-шаха – страсть к охоте, склонность обращаться с женщинами как с бездумными рабынями, слепая вера во всякого рода знамения.

– Всегда помни об этом, – заключил Низам. – Его дед был варваром. И если вдруг рядом с Малик-шахом окажется астролог, получающий плату от его врагов, владыку легко будет уничтожить его же собственным суеверием.

Омар согласно кивнул. Он очень хорошо представлял, как шарлатан способен погубить любого человека.

– Итак, задача твоя не из легких, – медленно проговорил Низам. – Полагаю, и ты сам не слишком большую веру имеешь в гороскопы и знамения. Я же знаю одно: обычное движение звезд отражает волю Господа нашего – Аллаха. И когда Малик-шах станет консультироваться у тебя о счастливом часе для принятия определенных шагов или нет ли на небе знака о том, успех или неудача ждут его в его начинаниях, делай правдивые вычисления, исходя из его гороскопа. Следи, дабы никто другой не влиял на его решения. И помни – многие будут не спускать с тебя завистливых глаз на каждом твоем шагу.

Омар легко согласился с этим замечанием Низама. Он уже познал, что означало жить под неусыпным оком шпионов, отслеживающих каждое движение. И если Малик-шах попросит его вычислить значение звездных знамений, ему не составит большого труда сделать это, пользуясь правилами астрологии, столь же древней, сколь и башни халдеев. И что за беда, если эти знаки не имеют никакого смысла? Если Малик-шах попросит, он представит их ему, ничего не добавляя, ничего не отнимая.

– Порой, – небрежно добавил Низам, – он может попросить тебя рассмотреть влияние звезд на дела, находящиеся в моем ведении. Тогда тебе следует направить гонца ко мне, дабы узнать, какой ответ предпочтительнее. Ибо подобные дела требуют тщательной подготовки и я один могу улаживать их.

Омар удивленно посмотрел на собеседника.

– Две руки правят империей, по воле Аллаха. – Низам улыбнулся, видимо каким-то своим мыслям. – Одна рука – рука царя, носящего корону, а другая рука – рука визиря, носящего тюрбан. От руки царя исходят войны и завоевания, наказания и награды, от руки визиря – порядок и налоги, политика по отношению к другим народам. Я служу Малик-шаху честно и праведно, и все-таки конечной целью моего земного пути является строительство фундамента нового государства… Поэтому я и прошу тебя об одном – советуйся со мной, когда затрагиваются вопросы политики. Это тебе понятно?

– Истинно да, – заверил его Омар.

Он чувствовал, какое доверие оказывает ему этот аскетически суровый человек, который был умнее и мудрее, нежели Малик-шах, или он сам, или догматики улемы.

Низам был столь же тверд и непоколебим, как новый мраморный гномон Омара.

– Я получил твое обещание, – спокойно откликнулся Низам, и вида не подав, какое ликование чувствовал он в душе.

Уже два года, с тех пор, как внезапно умер Алп Арслан, он задумал отыскать Омара, приблизить молодого ученого к себе и добиться его назначения астрологом Малик-шаха.

– Теперь, – признался он Тутушу, – мы сумеем использовать его влияние на Малик-шаха.

Но благодушное расположение духа Низама растаяло, когда Омар обратился к нему с первой же просьбой. Еще год, считал новый царский астроном, ежедневные наблюдения на башне будут лишь несложной рутинной работой, с которой легко справятся Мей'мун и другие астрономы без него. Тем временем он хотел бы отправиться в поход с Малик-шахом на запад, тем более и султан просил его об этом.

Омар не стал объяснять Низаму, что он сам подал эту идею своему властелину. Не стал он объяснять и того, что он попытается поискать свою Ясми на дорогах на запад. Теперь он имел богатство, власть и влияние, благосклонность могущественного повелителя, и он твердо решил отыскать девушку, о которой так тосковал.

Тутуш усмехнулся, когда услышал новость.

«Эх, старина Низам, когда-то ты осыпал меня проклятиями, когда этот самый Палаточник ускользнул от меня, как бродяга, но в первый же месяц твоего руководства им он снова уходит странствовать по дорогам, только теперь взяв в попутчики султана», – подумал он.

Вслух же ханжески произнес только одно:

– Так было предопределено и записано.
 

* * *
Вы читали главу из книги Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".
Это большое художественное жизнеописание Омара Хайяма – персидского философа, ученого, государственного деятеля и поэта, обессмертившего свое имя и время, в котором жил, в своих непревзойденных стихах. Будучи астрологом при дворе Мелик-хана, Омар Хайям успевал заниматься астрономией, алгеброй, геометрией и сочинением своих удивительных четверостиший (рубаи), в которых философская глубина уживалась с иронией и лиричностью. Каким же был этот человек - Омар Хайям? В каком мире он жил? Какие люди его окружали? Отвечая на эти вопросы в своей книге, Гарольд Лэмб воссоздает атмосферу средневекового Востока, где прекрасное и страшное слито воедино.

Спасибо за чтение.

.......................................
© Copyright: Гарольд Лэмб - Омар Хайям 

 


 

   

 
  Читать текст книги: Гарольда Лэмба - "Омар Хайям. Гений, поэт, ученый".