на главную
 содержание:
  
роман о Хайяме   1
роман о Хайяме   2
роман о Хайяме   3
роман о Хайяме   4
роман о Хайяме   5
роман о Хайяме   6
роман о Хайяме   7
роман о Хайяме   8
роман о Хайяме   9
роман о Хайяме  10
роман о Хайяме  11
роман о Хайяме  12
роман о Хайяме  13
роман о Хайяме  14
роман о Хайяме  15
роман о Хайяме  16
роман о Хайяме  17
роман о Хайяме  18
роман о Хайяме  19
роман о Хайяме  20
роман о Хайяме  21
роман о Хайяме  22
роман о Хайяме  23
роман о Хайяме  24
роман о Хайяме  25
роман о Хайяме  26
роман о Хайяме  27
вместо эпилога
словарь
подборка стихов рубаи

   
омар хайям  лучшее:
 
хайям омар  о жизни

хайям омар  о любви

хайям омар   о вине

хайям омар  счастье

хайям омар   о мире

хайям омар  о людях

хайям омар   о боге

хайям   смысл жизни
 
хайям мудрости жизни
 
омар хайям и любовь
омар хайям и власть
омар хайям и дураки
  
рубаи   100
рубаи   200
рубаи   300
рубаи   400
рубаи   500
  
рубаи   600
рубаи   700
рубаи   800
рубаи   900
рубаи  1000
   

Сказание об Омаре Хайяме: рассказ об утренней прогулке по берегу Зайендеруда

 
Роман Г. Гулиа о жизни Омара Хайяма
(рассказы основаны на достоверных исторических фактах)


14. Здесь рассказывается о том, как Омар Хайям побывал во дворце в час досуга его величества

Его величество хлопнул в ладоши. Довольно громко. Чтобы услышали его музыканты. Барабан и рубаб мигом умолкли. А ней продолжал звучать еще некоторое время. И тоже умолк. Танцовщицы застыли.

Малик-шах дал понять, что хочет говорить. Он откинулся на низеньком кресле и обратился к главному визирю, который сидел от него по правую руку.

– Я задам один вопрос уважаемому хакиму…

Его превосходительство Низам ал-Мулк подал знак стольничему, и тот повелел удалиться танцовщицам в соседнюю комнату. А музыканты остались на своих местах.

В зале было светло: горели все светильники – такие высокие, медные, начищенные мелом и особым горным песком, который мельче мела, если его растереть в порошок.

Омар эбнэ Ибрахим, казалось, не обратил внимания на музыку, которая умолкла, и на исчезновение танцовщиц. По-видимому, он думал о чем-то своем. А иначе как мог он вдруг оглохнуть или ослепнуть? Он держал в руке прекрасный фиал, украшенный бирюзой, и все время смотрел куда-то вдаль: не на танцовщиц, которые гибче лозы, не на музыкантов, чье искусство не знает себе равного от Хорасана до области Багдада. А в даль. Беспредельную.

Когда его величество изволил сказать: «Я задам один вопрос», – Омара точно разбудили от сна. Он обратил к его величеству свое лицо и слегка наклонился вперед, показывая тем самым, что он весь слух, весь внимание.

Главный визирь, сидевший по правую руку, тоже склонился в сторону его величества. И он услышал то, что услышал…

– Нельзя ли было бы узнать, – сказал его величество, не спуская глаз с ученого, – о чем думает в эти минуты господин Омар Хайям? Я понимаю моего главного визиря, который равнодушен и к музыке, и к танцам, ибо он слишком правоверен. Ну а что касается уважаемого хакима, тут я немножко озадачен…

Ученый и рта не успел открыть, как его властно остановил султан.

– Не торопись с ответом, – сказал он. – Я знаю, что ты сейчас далеко отсюда в своих мыслях. Я вижу то, что вижу. Я не сидел бы на этом троне, если бы не разбирался в вещах сравнительно несложных. Я полагаю, что тебе не стоит отпираться, если все видно и понятно даже постороннему наблюдателю.

Омар Хайям посмотрел на визиря, словно бы ища у него поддержки. И снова встретился со взглядом его величества. «Неужели ты должен придумывать свой ответ?» – как бы вопрошал султан.

Омар эбнэ Ибрахим сказал:

– У меня нет мыслей, которые мог бы утаить от твоего величества. Сердце мое открыто для тебя, как бывает открыта дверь богобоязненного человека, поджидающего добрых гостей. Я действительно был далеко отсюда. Я был далеко именно потому, что находился очень близко.

Левая бровь султана вопросительно приподнялась:

– Как это понимать, уважаемый Омар? – Его величество повернулся к своему визирю. – Разве «далеко» и «близко» понятия совместимые?

Низам ал-Мулк ничего не сказал, ибо вопрос не был прямо обращен к нему.

– Я скажу, – ответил Омар Хайям. – Сидя на этом месте, слушая музыку и любуясь танцами, то есть всем своим естеством пребывая в этом зале, возле твоего величества, я думал – причем невольно – совсем о другом. И это другое я бы определил словом «далеко».

– Мне нравится ход твоего рассуждения, – сказал султан. И главный визирь кивнул. – Но надо ли понимать твои слова в том смысле, что тебе скучно здесь?

– Отнюдь, – сказал Омар Хайям.

– В таком случае поясни свою мысль.

– Твое величество, я это сделаю весьма охотно. И если выразить ее в двух словах, то вместил бы в два противоположных понятия: «жизнь и смерть».

Его величество удивился.

– Как, ты думаешь за столом о смерти? – сказал он.

Омар Хайям опустил голову в знак согласия.

– Так, – продолжал его величество, все больше любопытствуя. – Что же напоминает тебе о смерти? Неужели здесь, в этом зале, есть предмет, который навевает столь мрачную мысль? Укажи на него – и я распоряжусь убрать его!

– Бесполезно, – проговорил ученый.

– Что бесполезно?

– Убирать этот предмет.

– Почему?

– Это невозможно…

Его величество подбоченился. Прошелся внимательным взглядом по стенам, потолку, полу, окнам с причудливыми решетками и дверям, которые инкрустированы костью и красной медью.

– Я не вижу ничего невозможного…

Одно слово Омара эбнэ Ибрахима, и, казалось, любая вещь вылетела бы отсюда в мгновение ока.

– Его величество ждет, – напомнил ученому главный визирь.

– Это невозможно по одной причине, – сказал Омар Хайям. – Предмет, который сию минуту навевает мысль о смерти, – это жизнь.

– Как?! – воскликнул удивленный султан.

– Жизнь, – повторил Омар.

– Эта жизнь? – Его величество широким жестом обвел рукою зал.

– В данном случае эта. А в общем, любая жизнь в любой ее форме.

Султан скрестил руки на груди. На кончике языка его вертелся один вопрос. Его величество только соображал, кому его задать: ученому или визирю? И остановил свой выбор на последнем:

– Как это понимать?

Главный визирь сказал, что, как утверждают ученые, еще Платон доказывал, что жить – это умирать. То есть смерть есть следствие жизни. Не будь жизни, не было бы и смерти.

– Это ясно, – вздохнул султан, которого вдруг заставили думать о смерти в этот прекрасный вечер. – Стало быть, уважаемый Омар, наблюдая жизнь в любой ее форме, невольно думает о конце ее. Иначе говоря, о смерти. Это объяснение верно? – спросил султан ученого.

– Совершенно, – сказал Омар.

Его величество отпил глоток вина.

– Значит, – как бы размышляя, сказал султан, – наша сегодняшняя беседа, наша скромная трапеза, музыка и танцы наводят на мысль о смерти? Чьей же? – И он глянул на ученого исподлобья. Эдак недоверчиво, эдак подчеркнуто вопросительно…

Омар ответил:

– Речь идет о некой субстанции, которая может выразить и жизнь и смерть. Как если бы из одной вытекала другая.

Его величество признался:

– Слишком тонкая философия. Нельзя ли ее высказать применительно к этому? – И его величество указал рукою на стол, на пол, на потолок, на музыкантов.

Ученый кивнул. И начал с того, что поставленный в такой форме вопрос скорее приведет к поэзии, нежели к философии.

– И это хорошо! – обрадовался султан.

– Это сильно затруднит дело, – сказал ученый.

– Почему же?

– Очень просто, твое величество. Философия отвечает на сложный вопрос умозрительным заключением. Философия без труда примиряет эти два понятия – жизнь и смерть, между тем как поэзия никогда не приемлет смерти. А почему? Я отвечу: потому что это слишком жестоко, а все, что жестоко, не может быть принято, одобрено поэзией в любой форме. Поэзия есть течение мыслей, рожденных в сердце. А сердце никогда не примирится со смертью.

Его величество взял в руки фиал и омочил в нем губы. Разговор, по его мнению, принял слишком отвлеченный характер. Его вопрос – первоначальный – предполагал более конкретный ответ. Удовлетворительный ответ пока не получен, а его величество рассчитывал именно на него.

– Любуясь танцовщицами, – пояснил ученый, – и вслушиваясь в гармонию звуков, я невольно думаю о смерти…

– Почему? – перебил его султан.

– Не знаю. Может быть, потому, что хотелось бы вечно наслаждаться жизнью.

Султан расхохотался.

– И телом?..

– Да, и телом.

– Прекрасно! – Его величество указал на фиал, стоящий перед Омаром, и на фиал, стоящий перед визирем. – Выпьем за чудесную плоть!

– В наши годы? – прошептал визирь.

Султан расхохотался пуще прежнего.

– А почему бы и нет?! Разве любовь – удел только молодых? А? Почему мы должны целиком уступить ее господину Хайяму? Только потому, что он моложе? А? Нет, я не уступлю! А ты?

Главный визирь угрюмо молчал.

Ученый сказал:

– У тебя, твое величество, всегда хорошо. Хорошо для сердца и ума, для глаз и ушей. Здесь, под твоим добрым взглядом, вырастаешь на целую голову. И когда я думал о смерти, я хотел сказать, что невозможно представить себе расставание со всем этим. Причем расставание навеки. И знать, что больше этой красоты не увидишь никогда…

– Никогда, – как эхо повторил его величество. И вдруг загрустил. Он поставил на место фиал. И погрузился в долгое раздумье, уставившись взглядом в какую-то точку на суфре, вышитой золотом руками хорасанских вышивальщиц.

В зале было тихо – пролетит муха, и ту слышно. Султан обеими руками резко расправил усы и бороду, тряхнул головой, покрытой тяжелыми прядями черных-пречерных волос. И снова рассмеялся. Звонко эдак. По-молодому. И глаза его сощурились при этом. И лицо его просияло…

– Что же из всего сказанного следует? – обратился его величество к хакиму. – А?

Омар Хайям сказал:

– Из этого следует, твое величество, что надо пить, надо наслаждаться жизнью и…

Султан весьма повеселел и хлопнул в ладоши. Изволил приказать, чтобы танцевали, чтобы играла музыка. И сказал визирю:

– Ты слышал?

Тот кивнул.

– Нет, ты слышал? А ну-ка повтори, господин Хайям.

Ученый в точности повторил свои слова.

– Слышал? – снова вопросил султан, обращаясь к своему визирю. Затем ему захотелось узнать: есть ли ответ ученого – ответ философа или поэта? То есть приходят ли в полную гармонию меж собою философия и поэзия?

– Наверняка, – сказал Омар Хайям.

Султан спросил визиря:

– Тебя этот ответ устраивает?

– Пожалуй, – ответил визирь.

– Меня тоже, – сказал султан. И опустошил фиал – медленно, неторопливо, вкушая сладость вина.

И он увидел перед собою трех красавиц, тела которых были гибки, как лозы. Одна из них была нубийка, другая туранка, а третья румийка. Их бедра и груди соперничали меж собою. Красавицы были слишком земными, чтобы думать о смерти. И если бы груди их могли звенеть, как колокольчики, они при каждом движении бедер вызванивали бы серебристыми голосами: «Жизнь! Жизнь! Жизнь!»
 
* * *
Вы читали главу (рассказ) из романа Г.Гулиа "Сказание об Омаре Хайяме"
Роман Г.Гулиа, повествующий об Омаре Хайяме, основан на достоверных, хотя и немногочисленных фактах жизни великого и легендарного Омара Хайяма.
Омар Хайям, персидский поэт, философ, учёный, являющийся классиком таджикской литературы, поскольку (как объясняют языковеды) и современный персидский, и таджикский языки развивались из средневекового персидского языка - фарси.
На нашем сайте собраны тысячи переводов стихов Хайяма, а также биографические статьи и художественные произведения о великом мудреце и стихотворце, которые ты всегда можешь читать и перечитывать.
Спасибо за чтение. Хайям жив!

........................
© Copyright: Омар Хайям

 


 

   

 
  Читать: текст романа об Омаре Хайяме, истории, рассказы про Хайяма онлайн.